Владимир Соловьев

В исключительной одаренности Владимира Соловьева поэтический талант не является самой блестящей гранью. Художник в своей прозе, он часто в своих стихах - только мыслитель. К собственным стихотворениям нередко пишет он подстрочный комментарий и вообще относится к ним умно. Не чувствуется в них беззаветная стихия самой поэзии, великая наивность чистого художества. Но, не говоря уже о том, что от общей гениальности Соловьева вспыхивают искры и в отдельных его стихотворениях, они все, взятые в целом, представляют собою очень важную и характерную страницу его творчества, незаменимо дополняют его роскошную духовную трапезу. Формой своей немало обязанные влиянию Фета и Алексея Толстого, они по существу своеобразны и самостоятельны. В них живут мысли и чувства, в них есть религиозно-философское мировоззрение и лирическая исповедь. Как философ, Соловьев сильно и священно выражает свое возвышенное исповедание, идеализм, завещанный от Платона, обогащенный собственными размышлениями. Недаром у него часто говорится о дыхании, дуновении, духе: высокой одухотворенностью запечатлены его лучшие слова и избранные из них могли бы составить молитвенник. Стихи его проникнуты платонической скорбью о том, что мы, люди, заключены в темнице мира тленной , что Смерть и Время царят на земле , что мы опутаны земною паутиной и лишь изредка открываются нам просветы в обитель вечной истины. Поэт не верует обманчивому миру и силой мистического наития стремится сорвать бесстрастную личину вещества , его грубую кору . Он глубоко убежден, что мир, предстоящий нам как нечто вещественное, на самом деле не вещь. Царица-смерть и время, казалось бы, столь убедительное все-таки господствуют только над вихрями земного существования, над кругооборотом явлений; действительные же владыки бытия - бессмертие и вечность. Все кружится, пропадает, исчезает - неподвижно лишь солнце любви . К этому солнцу, от века зажженному и вовеки неугасимому, тяготеет Соловьев. Вечному свету верит он, и бессмертие для него не философский принцип только, а непосредственное и живое ощущение. Оно сопровождает и, может быть, обусловливает его галлюцинации, безумье вечное поэта . Он чувствует свое присутствие в мире до и после своей теперешней жизни; как немногие, переживает он, в напряженности внутреннего опыта, единство времени. Он ощущает свою связь с предыдущим и с грядущим. На последнее он уповает, на первое с грустью оборачивается. Соловьев от себя не отпускает прошлого, но так как прошлое не помещается в настоящем, то возникает элегия разлуки, и ушедшие тени, светлые призраки манят к себе сердце поэта, и не меньше, чем здесь, в среде живых, он своим воспоминанием живет и там, на смертью занавешенных, тихих берегах . А будущее, далекое, но отрадно-неизбежное, расторгнет эту занавесь смерти, разодвинет туманные дали веков и пространств, и воцарится единая жизнь. Знаменательно для Соловьева, что родиной русской поэзии он считает кладбище - то сельское кладбище , которое, вослед Грэю, воспел Жуковский: пусть наша поэзия, гений сладостный земли моей родной , впоследствии пленяла радугой мечты, юной страсти жаром , - но первым, лучшим даром останется та грусть, что на кладбище старом тебе навеял Бог осеннею порой . И в личную, в лирическую поэзию автора тоже проникает эта меланхолия, питаемая как из недр миросозерцания, философской Sehnsucht, так и из субъективных особенностей нашего поэта. Видит его око. как все еще далеко, далеко все , что грезилось ему. Стихотворения Соловьева не молоды. Знал он в былые годы любви невзгоды , но теперь уже владеет им старость ранняя , наступил поторопившийся вечер жизни, осыпал голову печальным серебром седины, и как будто лишь в эту пору, после солнцеповорота, начал Соловьев писать свои стихи. Он даже о мае своем не жалеет - роскошно блестящей и шумной весны примиренному сердцу не жаль ; он принимает свою осень, свой пепел, и примечательно, что, в противоположность большинству поэтов, возлюбленных Флоры, он, как северные горцы его же стихотворения, остается довольно равнодушен к цветам, избалованным детям природы, - что нам цветы в их изменчивой славе? . Разве еще белые колокольчики, ангелы белые , привлекают его; но своей эмблемой избрал бы он что-нибудь северное и серьезное - ветку ели, например. Чаще всего он откликается на пейзаж Финляндии, Скандинавии, движется по дороге, где только камни да сосна. Ему нравятся белые ночи (есть в белой ночи что-то обещающее, надежда на неугасимость света); ему нравятся и лунный холод , который точно простирает над землею светлый балдахин , и белесоватые покровы озера Сайма, его прозрачная, белая тишь , в которой самые звуки звучат тишиной , и матово-светлые, жемчужные просторы северного неба, - и Сайме нежно поет он свои зимние гимны, фее-владычице сосен и скал . Только белый свод воздушный, только белый сон земли чарует поэта-философа. И хорошо чувствует он себя не на берегу южного моря, а любит серое небо и серое море сквозь золотых и пурпурных листов , море в пышной оправе осени, словно тяжелое, старое горе, смолкшее в последнем прощальном уборе .