Гимназические речи Гегеля

Предисловіе переводчика.
Философія! Сколько различныхъ ощущеній и мыслей возбуждаетъ одно это слово; кто не воображаетъ себя нынче философомъ, кто не говоритъ теперь съ утвердительностію о томъ, что такое истина и въ чемъ заключается истина? Всякій хочетъ имѣть свою собственную, партикулярную систему; кто не думаетъ по-своему, по своему личному произволу, тотъ не имѣетъ самостоятельнаго духа, тотъ безцвѣтный человѣкъ; кто не выдумалъ своей собственной идейки, тотъ не геній, въ томъ нѣтъ глубокомыслія, а нынче куда вы не обернетесь -- вездѣ встрѣчаете геніевъ. И что-жъ выдумали эти геніи-самозванцы, какой плодъ ихъ глубокомысленныхъ идеекъ и взглядовъ, что двинули они впередъ, что сдѣлали они дѣйствительнаго?
Шумимъ, братецъ, шумимъ, отвѣчаетъ за нихъ Репетиловъ, въ комедіи Грибоѣдова. Да, шумъ пустая болтовня -- вотъ единственный результатъ этой ужасной, безсмысленной анархіи умовъ, которая составляетъ главную болѣзнь вашего новаго поколѣнія, отвлеченнаго, призрачнаго, чуждаго всякой дѣйствительности; и весь этотъ шумъ и вся эта болтовня, все это происходитъ во имя философіи. И мудрено-ли, что умный, дѣйствительный Русскій народъ, не позволяетъ ослѣплять себя этимъ фейерверочнымъ огнемъ словъ безъ содержанія, и мыслей безъ смысла; мудрено-ли, что онъ не довѣряетъ философіи, представленной ему съ такой невыгодной, призрачной стороны?-- До-сихъ-поръ, философія и отвлеченность, призрачность и отсутствіе всякой дѣйствительности были тождественны; кто занимается философіею, тотъ необходимо простился съ дѣйствительностью, и бродитъ въ этомъ болѣзненномъ отчужденіи отъ всякой естественной и духовной дѣйствительности, въ какихъ-то фантастическихъ, произвольныхъ, небывалыхъ мірахъ, или вооружается противъ дѣйствительнаго міра, и мнитъ, что своими призрачными силами онъ можетъ разрушить его мощное существованіе, мнитъ, что въ осуществленіи конечныхъ положеній его конечнаго разсудка и конечныхъ цѣлей его конечнаго произвола, заключается все благо человѣчества; и не знаетъ, бѣдный, что дѣйствительный міръ выше его жалкой и безсильной индивидуальности, не знаетъ, что болѣзнь и зло заключаются не въ дѣйствительности, а въ немъ самомъ, въ его собственной отвлеченности; у него нѣтъ глазъ для гармоніи чуднаго божіяго міра; онъ не способенъ понять истины и блаженства дѣйствительной жизни; конечный разсудокъ мѣшаетъ ему видѣть, что въ жизни все прекрасно, все благо, и что самыя страданія въ ней необходимы, какъ очищеніе духа, какъ переходъ его отъ тьмы къ свѣту, къ просвѣтлѣнію. Да, призрачный человѣкъ не можетъ сказать вмѣстѣ съ поэтомъ: