Как я не украл

Москва 1920-го года. Кто ее знал тому не нужно никаких описаний. Он ее не забудет. Кто ее не знал, тот ничего не поймет из моих слов. И мало у меня сейчас слов чтоб говорить.
Ранняя весна. Сколько истомного очарования в мартовском ветре! Он тем сильнее зовет вдаль, чем явственнее знаешь и видишь, что ты прикован к данному месту и отовсюду окружен препятствиями, угрозами, нуждой и злополучиями.
Я изнемогал, но верил, однако, вопреки всяким вероятиям, что меня выпустят заграницу. Почему верил? Потому что очень этого хотел. Когда хочешь чего-нибудь всеми силами души, в сердце возникает стальная упругость и тайно воспринимаешь все приметы, и самое Солнце, и весенний ветер, своими соучастниками.
Мне только что назначили паек. Это было тоже вопреки всяким вероятиям. Соответствующие учреждения, точнее, лица, ими заведующие выделили из многих чисел писателей и ученых, семнадцать человек, и назначили им так называемый профессорский паек. Я был в числе этих избранных. Что? Как? Почему? Я не верил собственным чувствам. За все три года, что я прожил в Москве с воцарения большевизма, я не только не служил ни в одном учреждении ни одного дня, ни часа, но, кроме того, пока еще были какие-нибудь лекции либо другие публичные выступления, я пользовался каждым случаем, чтобы сказать перед слушателями такие чёткие и выразительные слова, за которые других расстреливали или по крайней мере ввергали в узилище. Взять или не брать паек, такого вопроса во мне не возникало. У меня все отняли. Любая собственность, находившаяся в руках у отнявших у меня мое, тем самым становилась в известной мере моя. Не взять свое -- просто глупо. Да притом у меня на руках было три существа, которые уже давно вместе со мною голодали. Итак о чем разговаривать? Некоторые обстоятельства в уродливых условиях жизни из неестественных становятся вполне правильными и естественными.
Нужно идти за пайком. А идти надо с Арбата чуть не через всю Москву, к далекой заставе за Красными Воротами. Одна из тех, что вместе со мною таяли и чахли в скудной нашей жизни, вызвалась сопровождать меня, чтобы на обратном пути помогать мне нести домой драгоценный груз съедобы. Сердце у меня двояко слабое, и я охотно на это согласился. Мы вышли ранним утром, чтоб поспеть к указанному сроку, в одиннадцать часов утра.