Легкозвонный стебель

...Нет, это был сей легкий сон,
Сей тонкий сон воображенья...
Баратынский
Есть тонкое перечисление Вещей, которые заставляют биться сердце , перечисление, сделанное изящным японским поэтом. Что заставляет сердце биться?
Воробьи, которые кормят своих птенцов... Проходить около того места, где поселят маленьких детей... Лечь спать одной в комнате, где горит благовоние изысканное... Увидать, что твое китайское зеркальце немножко потускнело... Ночью, когда кого-то ждешь, прерывный шум дождя, шорох обой или занавесей, которых касается дуновение ветра -- все это очень волнует . Поэт ли написал эти слова? Быть может, юная женщина, объятая духом поэзии, любви, истомы? Я вспомнил их, когда, перечтя две очаровательные книги Бориса Зайцева, Улица св. Николая и Преподобный Сергий Радонежский , -- не однажды при чтении этих благоуханных страниц почувствовав, что глаза мои увлажнены воспоминанием и тонкой грустью, -- я задумался, в тишине и шелесте окружающего меня леса, окружающего меня Океана, каким одним понятием я мог бы определить, чем Зайцев пленяет меня. Легкозвонный стебель. Самый легкий, самый нежный, самый тонкий звон ковыля. Не звон колоколов, хотя и он есть в нем иногда. Не томящий звон колокольчика, говорящий о боли разлуки и сладостной боли объятия. Не звон медленных капель дождя, после грозы упадающих с крыши на что-то металлическое и будящих этим звуком мысль, улетающую к краям Мироздания. Не звон музыкальных инструментов, сливающих свое разнообразие в один волевой поток. Нет, тонкий ковыль цветет и качается, -- качаясь, расцвечается, -- затемнится, качнется, опять расцвечается, -- и шепчет родную, любимую сказку, -- не сказку, отдельные слова ее, голос матери, голос сестры, голос брата, голос ветра благоговейного, который не хочет возрасти до бури. Не может? Быть может, и не может. Оттого, что не хочет. В буре поломаются ковыли. А они такие тонкие. Их жалко. В буре лишь слышны рычащие ревы, разрывы всех строев звуковых, шелест ковыля в буре потопает. Слова сказки улетают, завихренные, за зубчатые стены черных туч. А если ветер такой же легкий и радостный, как воробушек, кормящий своего птенца, он качает ковыль, расцвечает его, и весело-грустен ковыльный сказ. Весел потому, что жизнь обольщает. Грустен потому, что оболыценья обманывают, а если и не обманывают, они слишком кратки. Вон, гляди уж, и холмик, могилка. На могиле цветы голубые, но цветы над ушедшим.