Праздник сердца

Я жить хочу, хочу я видеть солнце...
Врхлицкий. Гиларион .
Праздник сердца -- это радость кого-нибудь полюбить. Праздник сердца -- найти клад неожиданно. И праздник сердца -- найти себя в другом, увидеть лучшее своего сердца в зеркале сердца иного. И разбить стену разъединяющую -- это радость души алмазно -острая, это истинный праздник сердца.
Все это для меня -- в одном имени: Врхлицкий. Четырехкратный подарил он мне праздник этим летом, когда четырехкратно обернулись десятилетия моей жизни, оглянулись и замкнулись в завершенном круговороте пути.
Там, в начальных моих зорях, прихоть сердца бросила меня к немецкому языку, и первый чужеземный поэт, пронзивший мое сердце, был Ленау. Через него прикоснулся я юношей впервые к величественным очарованиям германского поэтического духа. Здесь, в вечерних моих зорях, с долгим малиновым звоном колоколов, давнишний зов сердца, плененного славянским, уже искушенного в чарах стихии русской, польской и частию сербской, привел меня, наконец, к ворожбе стихии языка чешского, и волшебным вестником этого братского мне языка, говорящего мне -- и доныне сохранившимися древними словами и оборотами -- о когда-то бывшем празднике Руса, Леха и Чеха,-- был блестящий, солнечный, лучезарный, щебечущий и поющий, как птичье горло, бросающий щедрыми пригоршнями налево и направо звонкое золото и горючие самоцветы, Ярослав Врхлицкий.
Я разбил стену. Вспомнив предприимчивого и упорного мальчика четырнадцати лет, тайком овладевшего немецким языком, я сделал в течение лета и осени то же самое для языка чешского. Взял грамматику, взял небольшой словарь и не поленился, украдывая часы у прогулок, овладеть ими. И взял несколько чешских книг, и прочел их,-- сперва спотыкаясь, а потом не только идя стройно, но и летя, как птица, и горя, как летучая звезда, потому что это были книги Врхлицкого, лучезарные поэмы, и строфы, и песенки прихотливейшего и одареннейшего из братских славянских поэтов.
Как благодатно отблагодарил меня мой старший чешский брат за малый мой труд. Не счастье ли -- найти клад, и не высокая ли радость -- прочесть неожиданно, в подлиннике, такой напев, который и в переводе хранит свое очарование?