Высокий викинг

(Баратынский)
Поет один, подобный в этом
Пчеле, которая со цветом
Не делит меда своего.
В суете и спутанности жестоких наших дней, проходящих под знаком изгнания и растерзанной Родной страны, -- в той духовной безвоздушности, которая, оковав и Россию и Европу, дает возможность беспримерным насильникам совершать неслыханные злодеяния в России, а в Европе создает такую нравственную тупость, что ни до кого здесь не доходят вопли и предсмертные стоны пытаемых и убиваемых там, светлым праздником благовестия возник в начале нынешнего лета день -- ряд дней -- посвященный памяти Пушкина. В Париже и Берлине, в Праге и Риге, в разных европейских городах, где ютятся разбросанные историческим вихрем русские изгнанники, прошла благословением лучистая тень бессмертного Гения, всегда живого и любимого нами, Первовестника Поэзии, -- и разные люди, совсем меж собою несхожие, равно торжествовали творческое воспоминание о том, без кого не были бы мы полногласным, великим народом, того, чье имя, как знамя, как радость, как солнце, соединило на время в единомыслии разномыслящих и разночувствующих. Пушкин снова глянул на нас живым лицом своим, в котором столько ума и родного очарования. И было любо всем любящим любимого как бы вновь полюбить его и, расцветив, укрепить невянущую любовь.
Жаль, что одновременно не возглашали, торжествующе, имя другого великого русского поэта, столь содружественно сверкающее рядом с именем Пушкина, пленительно-изящное и полное глубокой означительности, имя Баратынского. Из всех, писавших одновременно с Пушкиным, ни один не стоит с ним так в уровень, как Баратынский, поэт с меньшим захватом творческого прикосновения, но зато, неоднократно, с большей глубиной. Родившись несколькими месяцами позднее Пушкина и дыша одним и тем же духовным воздухом, Баратынский шел в творчестве вполне независимой, своей дорогой. Оба узнали гонение и изгнанничество с младых лет, но испытания Баратынского были горше, -- и как по-разному восприняли они удары Судьбы. Пушкин углубил в одиночестве весь разноблеск и многоцвет своего очарования, но остался тем же, все тем же, взлетным, стремительным, разбрасывающим себя ветром и водометом, который должен петь, и петь, и бросать лучезарные брызги во вне. Баратынский сцепился в себе, сковал внутреннюю скрепу, одиночество превратил в отъединение, на всю свою жизнь надел на свою душу схиму, и ему, как никому другому открылись мудрые глубины поэтического созерцания, явственное слышание миротворческих, довременных и вневременных голосов. Русский, самый русский -- и в то же время стрелометный, слишком часто непоседливый, африканец -- один. Русский и в то же время родной брат пропевшего мирозданную Эдду скандинава, неумолимо-строгий викинг духа -- другой. Один -- владыка с своими талисманами, другой -- владыка с талисманами иными. Оба устремлены друг к другу внимающим слухом и зорким взглядом. Между одним и другим -- прохладный воздух горных вершин, когда смотришь с горы через пропасть на противоположную гору -- и кажется, благодаря кристальной чистоте воздуха, что вот, сделай шаг -- ты там, -- а никак не досягнешь.