Гамбара

Переводъ М. А. Коноплевой.
Посвящается маркизу де-Пеллой.
Первый день тысяча восемьсотъ тридцать перваго года клонился къ вечеру; пробило четыре часа; въ Пале-Роялѣ толпился народъ и рестораны начинали наполняться. Въ эту минуту передъ однимъ изъ подъѣздовъ остановилась двумѣстная карета; изъ нея вышелъ молодой человѣкъ съ надменнымъ лицомъ, безъ сомнѣнія, иностранецъ; иначе при немъ не было бы егеря съ развѣвавшимися на шляпѣ перьями и герба, который еще преслѣдовался іюльскими героями. Иностранецъ вошелъ въ Пале-Рояль и послѣдовалъ за толпой по галереямъ, не удивляясь наплыву любопытныхъ, замедлявшихъ его движеніе. Казалось, онъ вполнѣ освоился съ благородною поступью, которую иронически называютъ походкою посланника , но въ его благородствѣ было что-то театральное; несмотря на то, что лицо его было красиво и спокойно; черезчуръ надвинутая на правое ухо шляпа противорѣчіе его важности, придавая ему слегка разбойничій видъ; онъ съ пренебреженіемъ оглядывалъ толпу своими полузакрытыми, разсѣянными глазами.
-- Вотъ замѣчательно красивый молодой человѣкъ,-- сказала тихо одна женщина, сторонясь, чтобы дать ему дорогу.
-- Только онъ слишкомъ понимаетъ это,-- громко отвѣтила ея некрасивая подруга.
Обойдя одинъ разъ галерею, молодой человѣкъ взглянулъ на небо, потомъ на часы, сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе и, войдя въ курительную комнату, закурилъ сигару. Ставъ передъ зеркаломъ, онъ оглянулъ свой костюмъ, болѣе богатый, чѣмъ это допускаютъ законы французскаго вкуса, поправилъ воротникъ и черный бархатный жилетъ, на которомъ въ нѣсколько рядовъ висѣла толстая золотая цѣпочка генуэзской работы. Затѣмъ, онъ однимъ движеніемъ набросилъ на лѣвое плечо свой плащъ, подбитый бархатомъ, изящно задрапировался имъ и принялся снова ходить, не обращая вниманія на бросаемые на него взгляды. Когда лавки стали освѣщаться, и ночь показалась ему достаточно темной, онъ отправился на площадь Пале-Рояль, какъ человѣкъ, боящійся быть узнаннымъ. Онъ обогнулъ площадь до фонтана, чтобы подъ защитой фіакровъ добраться до входа въ улицу Фруадманто, грязную и мало кѣмъ посѣщаемую, нѣчто вродѣ переулка, который полиція терпѣла вблизи опрятнаго Пале-Рояля такъ же, какъ итальянскій мажордомъ позволяетъ простому лакею сметать въ углу на лѣстницѣ комнатный мусоръ. Молодой человѣкъ колебался. Между тѣмъ время было, повидимому, хорошо выбрано для удовлетворенія какой-нибудь постыдной фантазіи: раньше его могли застать, позже могли опередить. Его пригласили однимъ изъ тѣхъ взглядовъ, которые, не будучи вызывающими, умѣютъ ободрять. Преслѣдуя часъ, а можетъ быть, и цѣлый день, красивую молодую женщину, онъ мысленно боготворилъ ее, находя для ея поведенія тысячу самонадѣянныхъ толкованій, и снова готовъ былъ вѣрить внезапнымъ симпатіямъ; эту вспышку мимолетной страсти онъ принялъ за любовное приключеніе въ тотъ вѣкъ, когда романы пишутся именно потому, что они болѣе не существуютъ. Мечтая о балконѣ, гитарѣ, хитростяхъ, онъ драпировался въ плащъ Альмавивы и, остановившись передъ входомъ въ домъ подозрительнаго вида, сочинялъ передъ этимъ фантастическую поэму, а теперь рисковалъ вмѣсто развязки найти въ сдержанности своей Розины предосторожность, вызванную распоряженіемъ полиціи! Неправда ли, это было бы разочарованіемъ, которое постигло многихъ мужчинъ, хотя они въ этомъ и не сознаются? Самыми правдивыми чувствами надо считать тѣ, въ которыхъ сознаются съ наибольшимъ отвращеніемъ, и тщеславіе принадлежитъ именно къ нимъ. Когда урокъ не заходитъ далеко, парижанинъ принимаетъ его къ свѣдѣнію, а потомъ забываетъ, и зло бываетъ невелико. Но не такъ случилось съ иностранцемъ, который начиналъ уже бояться, что слишкомъ дорого заплатитъ за свое парижское образованіе.