Записки двух новобрачных

Переводъ Е. М. Чистяковой-Вэръ.
Это, дорогой Жоржъ, не усилитъ славы вашего имени, которое бросить свой волшебный отблескъ на мое сочиненіе; но я дѣйствую не поддаваясь ни разсчету, ни скромности. Я хочу только выказать вамъ чувство истинной дружбы, которое не прерывалось во время нашихъ путешествій и разлукъ, продолжалось, несмотря на наши занятія и злобу свѣта. Конечно, это чувство никогда не измѣнится. Моимъ произведеніямъ будетъ сопутствовать вереница дружескихъ именъ, и мысль о ней заставляетъ меня ощущать нѣкоторое удовольствіе, примѣшивающееся къ горечи, вызываемой многочисленностью моихъ произведеній; вѣдь мои книги послужатъ лишь напоминаніемъ объ упрекахъ, сыпавшихся на меня за мою угрожающую плодовитость,-- точно міръ, стоящій передо мной, не плодовитѣе меня! Развѣ не пріятно думать, Жоржъ, что когда-нибудь антикварій, занимающійся забытыми литературами, найдетъ въ этомъ спискѣ только великія имена, благородныя сердца, слѣды чистой и святой дружбы, представителей славы нашего столѣтія? Развѣ я не могу гордиться этимъ счастьемъ, болѣе вѣрнымъ, нежели успѣхъ, который никогда не бываетъ безспорнымъ? Развѣ для того, кто васъ знаетъ, не счастье имѣть возможность назвать себя тѣмъ, чѣмъ я называю себя, подписываясь
Вашъ другъ
Де-Бальзакъ.
Парижъ, іюнь 1840 г.
Парижъ. Сентябрь.
Дорогая моя козочка, я тоже на волѣ! Если ты мнѣ не написала въ Блуа, то значитъ я первая явилась на наше милое письменное свиданіе. Подними прелестные черные глаза, устремленные на мою первую фразу, и прибереги удивленное восклицаніе до письма, въ которомъ я разскажу тебѣ о моей первой любви. Постоянно слышишь, что люди говорятъ о первой любви; значитъ, бываетъ и вторая? Молчи,-- скажешь мнѣ ты, и спросишь:-- объясни, какъ же ты вышла изъ монастыря, въ которомъ должна была постричься? Дорогая моя, что бы ни происходило въ монастырѣ кармелитокъ, мое освобожденіе -- самая естественная вещь на свѣтѣ. Упреки испуганной совѣсти оказались сильнѣе неумолимыхъ рѣшеній, вотъ и все. Тетушка не хотѣла, чтобы я на ея глазахъ зачахла и умерла; она побѣдила мою мать, которая прежде считала послушничество лучшимъ лекарствомъ отъ моей болѣзни. Черная меланхолія, охватившая меня послѣ твоего отъѣзда, ускорила эту счастливую для меня развязку. И вотъ я въ Парижѣ, мой ангелъ; я тебѣ обязана счастьемъ быть здѣсь. Если бы ты могла видѣть меня, моя Рене, въ тотъ день, когда ты уѣхала, ты возгордилась бы тѣмъ, что могла внушить такія глубокія чувства такому молодому сердцу. Мы до того часто мечтали вмѣстѣ съ тобой, столько разъ вмѣстѣ же распускали крылья, жили такой общей жизнью, что, казалось, срослись, какъ тѣ двѣ венгерки, о смерти которыхъ намъ разсказывалъ г-нъ Бовизажъ {Beau visage -- красивое лицо.}, господинъ съ фамиліей, такъ не шедшей къ нему, что лучшаго доктора для монастыря невозможно было бы и выбрать! Развѣ ты не бывала больна въ одно время съ твоей милочкой? Среди глубокаго унынія я могла только перебирать все узы, связывавшія насъ; я воображала, что разлука порвала ихъ; я, какъ голубка, разлученная съ голубкомъ, чувствовала отвращеніе къ жизни, я находила прелесть въ смерти и потихоньку умирала. Быть въ монастырѣ кармелитокъ въ Блуа, боясь постриженія, безъ предисловія г-жи де-ла-Вальеръ и безъ моей Рене -- да вѣдь это составляло болѣзнь, болѣзнь смертельную! Монотонная жизнь, каждый часъ которой приноситъ съ собой извѣстную обязанность: чтеніе молитвъ, исполненіе какой-либо работы, причемъ всѣ дни до такой степени походятъ одинъ на другой, что повсюду можно съ увѣренностью сказать, что дѣлаетъ кармелитка въ такой-то часъ дня или ночи -- ужасна; для существа, ведущаго ее, все окружающее становится совершенно безразличнымъ, а между тѣмъ мы придавали этой жизни громадное разнообразіе: полетъ нашего духа не зналъ границъ; фантазія вручала намъ ключъ къ своему царству; мы были другъ для друга поперемѣнно очаровательными гипногрифами; наиболѣе бодрая пробуждала спавшую, и наши души рѣзвились, овладѣвая запрещеннымъ для насъ міромъ. Даже житіе святыхъ помогало намъ понимать наиболѣе скрытыя отъ насъ вещи. Въ тотъ день, когда я лишилась твоего общества, я сдѣлалась тѣмъ, чѣмъ мы считаемъ кармелитку: современной Данаидой, которая не старается наполнить бездонную бочку, а вытягиваетъ изъ какого-то колодца пустое ведро, надѣясь, что оно окажется полнымъ. Тетушка не знала нашей внутренней жизни. Она не могла объяснить себѣ моего отвращенія къ жизни; вѣдь она создала для себя небесное царство изъ двухъ арпановъ своего монастыря. Вступитъ въ монастырскую жизнь въ наши лѣта можетъ только существо до крайности простое,-- а мы съ тобой, моя дорогая козочка, не таковы,-- или же человѣкъ, горящій пламенемъ самоотреченія, которое придаетъ высокое благородство моей теткѣ. Тетушка принесла себя въ жертву обожаемому брату. Но кто можетъ пожертвовать собою ради незнакомыхъ людей или ради идеи?