Сенька в убежище

Добрая барыня провела белой, нежной рукой по коротко-остриженной, жесткой голове Сеньки, который весь съежился от этой ласки, спрятал голову в плечи и зажмурился, как жмурился он всегда, инстинктивно, привыкнув видеть в каждой занесенной над ним длани карающую десницу.
То, что барыня приласкала, а не ударила его, было так удивительно, что Сенька разинул рот да так и остался стоять, и, решившись наконец раскрыть глаза, он уже не спускал их с барыни, с жадным любопытством разглядывая, точно ощупывая взглядом, и ее и каждую вещь, надетую на ней.
Барыня была такая важная, полная, белотелая. Шея у нее была открытая, -- такая пухлая и такой изумительной чистоты, что Сенькиным глазам не верилось, и про себя он не мог не воскликнуть:
-- Ох, и хороши бани, где так чисто моют!
Руки у барыни были тоже совсем необыкновенные: ноготки тонкие, ровненькие, остренькие. Сеньке очень хотелось их потрогать: Поди, пожалуй, и ненастоящие! Пальцы длинные, и на каждом пальчике кольца, а в кольцах -- камушки, один другого ярче. Стянуть один бы такой камушек, -- уж Сенька нашел бы, куда сбыть, -- пару сапог купить можно было бы! И капот на барыне белее снега и весь в кружевах, а голова распричесана, фунтов пять волос куплено.
Ишь, сдобная, -- рассуждал про себя Сенька, -- отъелась-то на даровых хлебах и не разберешь, старая или молодая, больно гладка!
А барыня ласково улыбалась и певучим голосом говорила Сенькиному крестному, старому, оборванному, с обрюзглым, красным, похожим на медный, давно не чищенный, чайник, лицом:
-- Он у вас робок, очень робок. Как его зовут?
-- Сенька-с. Семен, то есть, -- откашливаясь в руку, сказал крестный.
-- Ах да, Сеня. Зачем вы его называете Сенькой? Это не деликатно.
-- Ничего-с, -- сказал крестный. -- Баловник он. Только и надежда, что на вас, уж не оставьте сударыня! Куда мне с ним, с сиротой? Сами изволите знать, слаб я.
-- Ах, это ужасно, это ужасно! -- воскликнула барыня и махнула белой рукой перед носом Сеньки, а камушки засверкали, заиграли и замигали ему, точно смеясь над ним.