Данные. Повесть собственной жизни

Чѣмъ мы занимаемся въ жизни? Собираемъ данныя, пріобрѣтаемъ, разлагаемъ, сводимъ, повѣряемъ, сравниваемъ, переработываемъ, испытываемъ и, такъ сказать, дистиллируемъ умомъ эти данныя. Позвольте мнѣ поговорить съ вами о себѣ. Изъ всѣхъ данныхъ самое главное я. Оно не пріобрѣтается, а дается Богомъ, при созданіи человѣка; какъ чувство бытія, растетъ, растетъ и достигаетъ до самосознанія. Худо или лучше, однакоже это я -- единственное наше орудіе для собранія данныхъ и обращенія съ ними. Не правда ли, что всякій изъ насъ имѣетъ право говорить о себѣ? Но печатно надобно говорить изящно, умно, современно, занимательно. Вотъ и запятая. Она останавливала меня до 68 лѣтъ жизни, останавливаетъ и теперь. Но далѣе я уже не пойду, и ждать болѣе нечего: надобно осмѣлиться и но крайней мѣрѣ выработать себѣ рѣшительную увѣренность въ неспособности и потомъ спокойно, молча, добираться до могилы.
Лгать я не намѣренъ до послѣдней іоты; но конечно не доскажу многаго, и пусть по мнѣнію Руссо это также ложь. А я, хотя и родился въ XVIII вѣкѣ, но тогда не учился еще философіи, да и никогда кажется, какъ и всему другому; но крайней мѣрѣ учился плохо, очень плохо, не смотря на то, что весьма охотно.
Первое данное подучилъ я, достигая двухъ лѣтъ по рожденіи. На крыльцѣ нашего домика держала меня на рукахъ моя любимая нянька Наталья; я сосалъ рожокъ. Въ это время пріѣхалъ къ намъ изъ Петербурга дядя Осипъ въ обратномъ пути на Алеутскіе острова, откуда ѣздилъ съ отчетомъ и за милостями Императрицы по подвигамъ Шелехова. Онъ, подойдя ко мнѣ, сказалъ, вѣроятно грозно: стыдно сосать доселѣ . Эти слова такъ сильно на меня подѣйствовали, что я бросилъ рожокъ за окно и пришедъ въ сознаніе: увидѣлъ, что я на крыльцѣ, оглядѣвъ наружность строенія, подлинно увидѣлъ свѣтъ Божій, и это впечатлѣніе сохранилось во всей его живости доселѣ. Сказывали, что послѣ я скучалъ, но никакъ уже не хотѣлъ обратиться къ прежнему способу пищи: стыдился, также вѣрно, какъ Адамъ своей наготы.
Далѣе ничего не сохранилось въ памяти отъ перваго младенчества кромѣ двухъ случаевъ: бытности у насъ архіерея и съѣденнаго мерзлаго яблока, привезеннаго дядею; мнѣ было оно сущей амврозіей: слаще, пріятнѣе не ѣдалъ я ничего во всю мою жизнь. Впрочемъ и была эта первая пища послѣ молока. А почему помню преосвященнаго, отчета дать не могу. Потому вѣрно, что его всѣ любили; должно быть, онъ приласкалъ меня; а можетъ быть многократно безъ вниманія слыхалъ я его имя, а тогда узналъ, о чемъ говорили. Надобно сказать, что я уже говорилъ въ это время, а что и какъ, Господь знаетъ. Признаю, что даръ слова есть непостижимая глубина, и онъ начинаетъ дѣйствовать прежде чувственнаго сознанія. Ходить я началъ ранѣе года, и это какъ? Не подъемлетъ ли насъ творческая сила и руководить? Не учимся, не подражаемъ разумно, не понимаемъ употребленія органовъ. Такъ подобаетъ быть : вотъ все, что сказать можемъ. Сему подобаетъ быть повинуется вся жизнь, повинуется все живое, самыя растенія, явленія природы; и оно такъ просто, что мы менѣе всего это замѣчаемъ. Солнце также дѣйствуетъ на природу, но должно же быть еще другое незримое солнце, которое освѣщаетъ внутри, непрестанно, повсемѣстно, животворно. Язычники сливали оба свѣтила воедино; но мы не можемъ не различать ихъ: ибо одно не живо, не разумно; нѣчто другое мыслимо причиною бытія, причиною распорядка, красоты и точности устройства, разумно, тонко, послѣдовательно обдуманныхъ, или вдругъ излитыхъ и изливаемыхъ. Такъ подобало быть. Остановимся пока на этомъ. Тутъ заключается понятіе о вѣчной необходимости бытія.