Одна из встреч с Н. Ф. Анненским

Источник текста: Русское Богатство , 1912, 9, с. 221-224.
Познакомился я с Николаем Фёдоровичем Анненским зимой 1897-8 года. Да мы давно знакомы , -- с шутливой улыбкой сказал мне Н. Ф. при первой встрече у Короленка. -- Помните, когда вам было пять лет, а может быть и меньше, я жил студентом на кондициях у вашего деда в деревне? -- Ваш отец тогда приезжал с двумя своими сыновьями -- одним из них, конечно, были Вы . Разумеется, я этого не помнил, но приветливая, брызжущая весёлым юмором фигура симпатичного старика, тут же разразившегося широким заразительным смехом, сразу как-то запала в душу. Знаете что, продолжал Ник. Фёд., мы сделаем вид, как будто вы это помните, что мы давно знакомы. Милости просим ко мне во всякое время . И, действительно, отношения сразу установились как бы на почве очень давнего и прочного знакомства. Было в Николае Фёдоровиче что-то близкое, родное, что сразу располагало к нему, и, встретив этого человека, нельзя было с ним расстаться.
Я расскажу только одну из наших встреч, значительно позднейшего времени. Расскажу потому, что она характерна для морального облика Николая Фёдоровича, у которого, вообще, большинство его поступков, мнений, положений, даже усвоенное им учение стояли в непосредственной связи с этическими понятиями: отсюда чрезвычайная цельность облика.
Николай Фёдорович очень любил разные поговорки, которыми он как бы скреплял то или иное высказываемое им мнение, решая этим споры и сомнения. Между прочим, излюбленным им изречением была французская поговорка: fais ce que dois, advienne que pourra (исполняй свой долг, будь что будет). Часто слышал я от него этот присказ при самых разнообразных обстоятельствах; и не смущало его, что это advienne -- сводилось иногда то к синяку под глазом, полученному на Казанской площади во время избиения студентов, то к арестам, высылкам, заключениям, и т. д. Он знал, что за этими временными, хотя и ближайшими последствиями его выполнения того, что он считал своим долгом, будут иные дальнейшие следствия, иная оценка и его поступкам. Способность смотреть вдаль, за временным, преходящим различать будущий суд и будущую истинно-человеческую оценку происходящему теперь -- это качество сообщало ему удивительную стойкость, незлобивость, какую-то высшую примирённость с тем, что есть, во имя того, что должно настать. Но простое благодушие к превратностям жизни, а именно примирённость по высшему критерию, по сознательному убеждению, что творящим неправду потом самим стыдно будет. Преследовали его неоднократно, заключали то хотя бы по формально-приемлемому поводу, а иногда без всякого повода, по вымышленному предлогу. Помню один такой случай. Это было на другой день после литературных похорон -- хоронили Н. К. Михайловского. Николая Фёдоровича внезапно арестовали, куда-то увели, поставив ему в вину зажигательную речь на могиле Михайловского с заключительным возгласом: да здравствует политическая свобода . Николай Фёдорович никакой речи не произносил. Он чувствовал себя в день похорон очень плохо, вследствие сердечного припадка, еле доехал до кладбища и даже не был в состоянии приблизиться к могиле. Арест при таких условиях был явным недоразумением по меньшей мере. Меня прямо так взорвало от этой невольной или умышленной подтасовки фактов и грубого насилия над больным стариком. Не зная, куда отвели Николая Фёдоровича -- в участок, в тюрьму, в дом предварительного заключения, я написал тогдашнему директору Департамента Полиции, Лопухину, письмо, в котором удостоверял, что произошло какое-то недоразумение, что Николай Фёдорович никакой речи не говорил и говорить не мог, что я беспокоюсь за его здоровье и надеюсь, что истина немедленно будет восстановлена. На другой день я получил в ответ от Лопухина, сообщавшего, что хотя моё утверждение расходится с показаниями агентуры, но будет принято во внимание, если я не откажусь подтвердить своё заявление в Жандармском Управлении. Разумеется, я этого только и желал; но проволочки раздражали. На следующий день вызвали в Жандармское Управление; я подвергся очной ставке с городовыми и помощниками приставов, которые путали немилосердно. Проходили по комнате какие-то субъекты. В то же время явился, казалось, решающий свидетель -- почтенный учёный и литератор, тоже седовласый, как и Николай Фёдорович, и заявил, что это он говорил речь, хотя и не совсем в той редакции, которая объявлена как обвинительный акт Анненскому, но по смыслу близко. Дело однако на этом не кончилось: жандармский офицер потребовал от меня особых показаний, например, -- как были одеты Николай Фёдорович и оратор, в пальто или шубах, а если в шубах, то в каких именно и т. п. Я ответил, что различаю людей не по платью, а потому, что знаю того или другого человека; такие вопросы об одежде считаю совершенно никчёмными. Наконец, меня оставили одного, предложив самому записать всё, что я хочу и могу свидетельствовать. Через некоторое время возвращается жандармский офицер; он прочёл написанное мною и задал неожиданный вопрос: А не хотите ли вы повидаться с г-ном Анненским? -  Ещё бы, но как это сделать? -- Мне достаточно Вашего заявления и я постараюсь устроить вам свидание, только под условием ни слова не говорить о причинах и поводе его ареста . Оказалось, что Николай Фёдорович содержался тут же, в Жандармском Управлении, за переполнением мест в участках и в Доме Предварительного Заключения. Я пошёл на свидание, ожидая встретить Николая Фёдоровича взволнованным, негодующим, возмущённым. Ничего подобного. Николай Фёдорович встретил меня весело и радостно. Удивился, но тотчас же, по присущему ему такту, воздержался от всяких расспросов. Подумайте, какая мне честь, -- сказал он: -- живу в том доме, где жил Пушкин. Посмотрите, какая у меня хорошая комната. Кормят здесь очень недурно ... Точно он въехал в новый отель или пансион и делал ему сравнительную оценку. Вот только одно неудобство, -- продолжал Николай Фёдорович -- не захватил ночной рубашки, а с крахмальным воротником спать не совсем ловко . Жандармский офицер поспешил сказать, что разрешает мне доставить ночную рубашку сегодня же, хотя бы с - посыльным. Ну и отлично, -- воскликнул Николай Фёдорович. -- Видите сами, как здесь ко мне внимательны, даже ночную рубашку буду иметь. А сейчас мне больше абсолютно ничего иного не надо. Давайте говорить теперь о делах Литературного Фонда . Николай Фёдорович в ту пору был казначеем Фонда и, захваченный врасплох, очевидно, должен был прекратить выдачи, что его особенно беспокоило. Он стал, с присущей ему изумительной памятью, выкладывать цифры; приходов было столько-то, расходы -- по пенсиям, продолжительным пособиям, ордерам и т. д. Я прервал его: Николай Фёдорович, я помогу этого упомнить без книг. Если мне разрешат, я лучше завтра принесу вам приходорасходную книгу, вы тогда по графам мне укажете . Жандармский офицер вновь вмешался, заявив, что надеется и на завтра получить для меня свидание и разрешение принести документы по делам Литературного Фонда. Вот видите, как хорошо, -- воскликнул Николай Фёдорович. -- Стало быть -- до скорого свидания. В котором часу вы придёте? Когда вам удобнее, а я ведь весь день свободен , --  пошутил он на прощанье, сам рассмеявшись своей шутке широким, раскатистым смехом. Мы обнялись и весело расстались; но по уходе, сдержавшись при Николае Фёдоровиче, я всё-таки негодовал: ведь факты выяснены, установлены. Вопрос не в свиданиях; почему прямо не отпускают его на волю, с извинениями за неправильное обвинение. Впоследствии выяснилось, что так называемым блюстителям порядка просто нужно было на некоторое время изолировать Николая Фёдоровича в виду предполагавшегося возможным с его стороны влияния на возбуждение молодежи, по случаю кончины Михайловского. Манёвр был не из удачных; задумано и проведено всё было бездарно, с близорукой и скверной тупостью. Но и освобождённый Николай Фёдорович не сохранил зла на притеснителей. Самим стыдно стало -- сказал он уже по выходе из-под ареста. И смысл его слов был такой: разве из-за того, что человек просидел несколько дней в заключении он перестанет думать то, что думал, говорить то, что находит нужным говорить, поступать так, как ему велит долг: fais се que dois -- advienne que pourra!