Письмо к С. из Готенбурга
Іюня 19, 1814 ГОДА.
Исполняю мое обѣщаніе, любезный другъ, и пишу къ тебѣ изъ Готенбурга. Послѣ благополучнаго плаванія прибылъ я вчерашній день на пакетъ-ботѣ Альбіонѣ, здоровъ и веселъ, но въ большой усталости отъ морскаго утомительнаго переѣзда. Усталость не помѣшаетъ расказывать мои похожденія. Садись и слушай. Оставя тебя посреди вихря Лондонскаго, я сѣлъ съ великимъ Рафаэломъ въ Фіакръ и въ безпокойствѣ доѣхалъ до почтоваго двора, боясь, чтобы карета подъ надписью въ Гаричь не ускакала безъ меня въ урочное время. Къ счастію, она была еще на дворѣ и около нея рой почтовыхъ служителей, ожидающихъ почтенныхъ путешественниковъ. Дверцы отворены; я пожалъ руку у твоего Итальянца, громкаго именемъ, но смиреннаго знаніемъ, и, со всей возможной важностію, занялъ первое мѣсто: ибо я первый вошелъ въ карету. Другіе спутники мои (заплатившіе за проѣздъ дешевлѣ), усѣлись на крышкѣ, на козлахъ), распустили огромные зонтики и начали, по обыкновенію всѣхъ земель, бранить кучера, который медлилъ ударить бичемъ и спокойно допивалъ кружку пива, разговаривая со служанкою трактира. Между тѣмъ, какъ съ кровли каретной сыпались готдемы на кучера, дверцы отворились: двое мущинъ сѣли возлѣ меня и колымага тронулась. Къ счастію то были Нѣмцы изъ Гамбурга, люди привѣтливые и добрые. Мы не успѣли выѣхать изъ предмѣстій Лондона и карета остановилась: въ нее вошелъ новый спутникъ. Въ послѣдствіи я узналъ, что товарищъ нашъ былъ родомъ Шведъ, a промысломъ -- глупецъ; но оригиналъ удивительной, о которомъ я, въ качествѣ историка, буду говорить въ надлежащее время. Теперь я на большой дорогѣ, прощаюсь съ Лондономъ, котораго, можетъ быть, не увижу въ другой разъ... Летимъ по гладкой дорогѣ, между великолѣпныхъ липъ и дубовъ -- Лондонъ исчезаетъ въ туманахъ. Въ Колчестеръ, знаменитый устрицами, прибыли мы въ глухую полночь, a въ Гаричь на разсвѣтѣ. Въ гостинницѣ толстаго Буля ожидалъ насъ завтракъ. Товарищи мои: Шведъ, два Гамбургца, нѣсколько Англичанъ и Шотландцевъ, всѣ въ глубокомъ молчаніи и съ важностію чудесною пили чай и поглядывали на море, въ ожиданіи попутнаго вѣтра. Таможенные приставы ожидали насъ. Окончa всѣ дѣла съ ними, честная компанія возвратилась къ Булю. Въ большой залѣ ожидали насъ новые товарищи, которые, узнавъ, что я Руской, дружелюбію жали мою руку и предложили пить за здравіе Императора. Портвейнъ и Хересъ переходили изъ рукъ въ руки и подъ вечеръ я былъ красенъ, какъ Майской день; но все въ глубокомъ молчаніи. Товарищи мои пили съ такою важностію, о которой мы, жители матерой земли, не имѣли понятія. Насъ было болѣе двѣнадцати, со всѣхъ четырехъ концовъ свѣта, и всѣ, казалось мнѣ, люди хорошо воспитанные, всѣ кромѣ Шведа. Онъ часъ отчасу болѣе отличался, желая играть роль Жентельмена и коверкая Англйгскій языкъ немилосерднымъ образомъ. Англичане улыбались, пожимали плечами и пили за его здоровье. Вѣтеръ былъ противный и мы остались ночевать въ Гаричѣ. На другой день поутру, Шотландецъ, товарищъ мой изъ Лондона, высокой и статный молодой человѣкъ,вошелъ въ мою спальню и ласковымъ образомъ на какомъ-то языкѣ (который Англичане называютъ Французскимъ) предложилъ мнѣ итти въ церковь. День былъ воскресной и народъ толпился на паперти. Двери храма отворились; мы вошли съ толпою.