Miserere

(перевод Е. Бекетовой)
Несколько месяцев назад, осматривая знаменитое Фитероское аббатство и разбирая книги в его заброшенной библиотеке, я нашел в одном из углов две-три довольно старые нотные тетради, покрытые пылью и уже немного обглоданные мышами.
Это было Miserere.
Я не учился музыке, но так люблю ее, что, даже ничего не понимая, беру иногда партитуру какой-нибудь оперы и провожу свободные часы, перелистывая страницы, рассматривая группы скученных нот, линии, полукруги, треугольники и знаки, похожие на запятые, которые называются ключами, -- и все это ровно ничего не смысля, без малейшей пользы для себя.
По своей всегдашней привычке я просмотрел тетради и прежде всего обратил внимание на то, что, хотя на последней странице и стояло латинское слово finis, столь обыкновенное для всех музыкальных произведений, на деле Miserere не было окончено, так как музыка доходила только до десятого стиха.
Без сомнений, это первое, на что я обратил внимание; но, едва я немного пристальнее вгляделся в нотные листы, меня поразило еще более, что вместо привычных итальянских слов: maestoso, allegro, ritardando, piu vivo, a piacere, употребляемых везде, тут были строчки, мелко написанные по-немецки, предлагавшие нечто необыкновенно трудное для исполнения, как например: Треск... трещат кости, и должно казаться, что вопль исходит как бы изнутри... или еще: Струны звенят, но не пронзительно; металл гремит, не заглушая; звучит все, но ничто не сливается, -- это человечество, рыдающее и стенающее и, наконец, строка, самая оригинальная, завершающая последний стих, гласила: Звуки -- кости, облеченные плотью; неиссякаемый свет, небеса, их гармония... сила! Сила и нежность .
-- Не знаете ли вы, что это такое? -- спросил я у сопровождавшего меня старичка, когда мне удалось наполовину перевести эти слова, точно написанные сумасшедшим.
Тогда старик рассказал мне легенду, которую я расскажу вам.
Много лет назад в темную дождливую ночь к воротам аббатства явился паломник и попросил огня, чтобы высушить платье, кусок хлеба, чтобы утолить голод, и крова, чтобы дождаться утра и продолжать свой путь при свете дня.