Гоголь и Белинский

По концамъ Николаевской желѣзной дороги, въ двухъ главныхъ центрахъ русской общественной жизни, пріютились двѣ знаменательныя могилы. На окраинѣ первопрестольной столицы, неподалеку отъ Серпуховской заставы, надъ излучиною Москвы-рѣки высится съ насыпи Даниловъ монастырь -- и въ одномъ изъ уголковъ его кладбища подъ развѣсистыми березами, стѣснилось въ кружокъ нѣсколько памятниковъ служителямъ русской мысли; тамъ, всторонѣ отъ легкой, бѣломраморной колонны, которую поставили одесскіе болгаре надъ прахомъ Венелина, близь темнаго саркофага Языкова, лежатъ могильная плита и каменная глыба, съ краткою надписью: горькимъ смѣхомъ моимъ посмѣюся . А въ Петербургѣ, на уныломъ пустырѣ Волкова кладбища есть другая могила. Въ первой, какъ извѣстно, похороненъ Гоголь, во второй -- Бѣлинскій.
Два имени -- двѣ славы -- два міросозерцанія.
Бѣлинскій былъ самымъ яркимъ представителемъ всего того, что впослѣдствіи получило названіе западничества. Славянофилы причислили Гоголя къ своимъ,-- по крайней мѣрѣ признавали его чуть не единственнымъ русскимъ поэтомъ. Прошло не болѣе двадцати лѣтъ по смерти того и другаго -- и самыя слова западникъ , славянофилъ потеряли всякое значеніе, въ наше недосужное время. Въ русскомъ лагерѣ нѣтъ болѣе ни западниковъ, ни славянофиловъ: остались одни русскіе люди -- и таковыми несомнѣнно были Бѣлинскій и Гоголь, если горячая, неподкупная любовь къ родинѣ даетъ право зваться ея сыновьями.
Читатели конечно не ждутъ отъ насъ ни біографическаго очерка, ни посильной оцѣнки двухъ дѣятелей, которыми воспитано цѣлое поколѣніе: дѣятельность ихъ слишкомъ громадна, судьба слишкомъ трагична, силы пишущаго слишкомъ ничтожны...
Помѣщая рядомъ портреты Гоголя и Бѣлинскаго, мы позволимъ себѣ лишь высказать нѣсколько мыслей но поводу прискорбнаго недоразумѣнія, возникшаго между великимъ поэтомъ и единственнымъ критикомъ сороковыхъ годовъ,-- недоразумѣнія, возникшаго подъ конецъ жизни и едва ли не по окончаніи дѣятельности въ ея истинномъ, реальномъ смыслѣ: по крайней мѣрѣ и Гоголь, и Бѣлинскій въ то время находились въ колеблющемся, переходномъ состояніи. Бѣлинскій, защищавшій интересы науки -- отъ глумленій и фантазій барона Брамбеуса, защищавшій искусство отъ наѣзда самозваныхъ ревнителей (теперь забытыхъ), сѣявшій философскія и эстетическія понятія въ массѣ читавшей публики,-- вдругъ перешелъ къ вопросамъ соціальнымъ, политическимъ, жгучимъ, крайнимъ. Гоголь, въ апогеѣ своей славы, издалъ переписку съ друзьями .