О народных сказках

От богатырских поэм самый естественный переход к сказкам. Выше мы уже говорили о различии вообще поэм от сказок и в особенности русских богатырских поэм от русских богатырских сказок: поэма схватывает один какой-нибудь момент из жизни богатыря; сказка объемлет всю жизнь его; тон поэмы важнее, выше и поэтичнее; тон сказки простонароднее и прозаичнее. Мы уже говорили, что все поэмы, заключающиеся в сборнике Кирши Данилова, существовали и в форме сказок. Но, кроме того, есть много русских сказок, существенно отличающихся от поэм. Эти сказки разделяются на два рода -- богатырские и сатирические. Первые часто так и бросаются в глаза своим иностранным происхождением; они налетели к нам и с Востока и с Запада. Так, например, известная сказка о Бове Королевиче слишком резко отзывается италиянским происхождением, как по собственным именам ее героев и городов -- Гвидон, Додон, Мелектриса и т.д., так и преобладанием любовного интереса, соединенного с ядами и отравлениями. Восточные сказки все отличаются чисто татарским происхождением. В сказках западного происхождения заметен характер рыцарский; в сказках восточного происхождения -- фантастический. Были попытки проследить происхождение наших сказок; один литератор даже выводил их все из Индии, и нашел их подлинники на санскритском языке, которого он, впрочем, не знал. Но главное дело в том, что подобные розыски невозможны. Русский человек, выслушав от татарина сказку, пересказывал ее потом совершенно по-русски, так что из его уст она выходила запечатленною русскими понятиями, русским взглядом на вещи и русскими выражениями. Это очень понятно: и в наше время существует песня, в которой рассказывается, как граф Платов надул Бонапарта: он, видите ли, пришел к нему инкогнито, а Бонапарт-то сдуру, не догадавшись, кто у него в гостях, велел и банюшку истопить ; когда Платов выпарился в банюшке и наелся за столом, то откланялся Бонапарту, говоря ему: Не умела ты, ворона, ясна сокола поймать , -- да и был таков, -- а Бонапарту, разумеется, куда больно досадно стало, что Платов-то его так одурачил: ведь если бы он не дал промаха и не разинул рта и смекнул бы, кто был его гость, то сейчас же велел бы с Платова с живого содрать кожу. Вот поразительный образчик переложения чуждой жизни на свои национальные понятия! Удивительно ли, что татарские сказки и европейские рыцарские легенды, пересказанные по-русски, не сохранили ничего ни восточного, ни западного? Удивительно ли, что все попытки на точные исследования их происхождения так же невозможны, как и бесплодны, если б они были и возможны? Если в этих сказках есть что-нибудь интересное, так это именно их выражение, в котором проявляется русский ум, -- а не содержание, которое уже по тому самому нелепо, что оно, как иностранное, находится в явном противоречии с русским складом выражения. Сказок на Руси множество. Г-н Сахаров насчитывает их до 120-ти назвавши, говоря только о тех из них, которые попали в печать. Сколько же их хранилось и еще теперь хранится в народной памяти? Но это богатство в сущности немногим разнится от совершенной нищеты: почти все эти сказки дошли до нас в искаженном виде, а большая часть и доселе сохранившихся в памяти народа еще не собрана. Не только наши литераторы прошлого века, но даже и простолюдины, занимавшиеся так называемыми лубочными изданиями, искажали их. Касательно этого предмета г. Сахаров сообщает весьма интересные подробности. Вот его собственные слова: