Петербургские критики и русские писатели

Автор взял эпиграфом к своей брошюре слова из какого-то частного письма, а гораздо приличнее взять ему слова из Горя от ума --
Шумим, братец, шумим.
И тогда критика (если для таких брошюр может быть критика) сказала бы ему просто:
Шумите вы -- и только!
В самом деле, шумите вы и только! В прошлом году издал г. Брант свои повести и рассказы, под названием Воспоминания и очерки жизни (Л. Бранта); эти повести были нехороши, в чем единогласно уверяли все журналисты. Это единогласное мнение журналистов автору не понравилось -- вот он, пародируя лорда Байрона (в чем невольно сознается сам на первой странице своей брошюры), объявляет войну всем петербургским критикам, заступается за русских литераторов, которые совсем в его заступничестве не имеют нужды; нападая в особенности на одного критика, на шутливость его рецензий, в то же время сам, видимо, силится подделаться под тон его, хотя это у г. Бранта никак не вытанцовывается; собирается умереть торжественно, приводит квартального (который, мимоходом сказать, говорит в брошюре самые умные вещи), иронически хвалит Полицейскую газету , и пр., и пр. Хм! Полицейскую газету ! Да без нее, которая терпит всё на последней странице своей, где печатаются частные объявления о продажах, пропажах и пр., без нее кто бы напечатал объявление о продаже нового сочинения (см. No 11 Приб. к Вед. пол. ), про которое в этом объявлении сказано, что Петербургские критики -- книжка весьма любопытная по содержанию?..
Не дочитав конца брошюры и видя, что автор решается умереть, мы было и думали ограничить рецензию нашу известной поговоркой -- De mortuis aut bene, aut nihil; {О мертвых говорят либо хорошо, либо ничего (латин.). -- Ред. } мы бы тогда оставили без внимания то, что он, хлопоча о слоге и требуя критики на слог свой, не может совладеть еще не только с слогом, но с языком русским, просто с грамматикой и пишет вить (стр. 65) вместо ведь, говорит: вокруг молчала тишина, от которой веяло (!! ) могильным холодом (стр. 66), и подобные вещи. Автор говорит, что критика нападает на него за то, что он не сотрудник какого-нибудь журнала, что только тот литератор пользуется похвалами критики, который участвует в журналах... Да неужели все литераторы, хвалимые журналами, начали свое литературное поприще участием в журналах? Нам кажется, для того, чтоб участвовать в журнале, надобно приобресть на это право, надобно снискать уважение журналиста, которое приобретается трудом, талантом, а не другим чем-нибудь. Журналист не возьмет всякого к себе в сотрудники: ему нужны люди, которые могли бы сделать честь его журналу, и смешно было бы, если б он в журнале своем не хвалил этих людей: он противоречил бы тогда сам себе; станет ли кто принимать к себе в дом человека, которого он везде хулит? Автор не участвует, по словам своим, в журналах? Стало быть, журналисты не имеют нужды в его сотрудничестве; если он напишет что-нибудь прекрасное, поверьте, к нему явится не один журналист с самым ласковым, убедительным приглашением в участники своего издания. Попробуйте сделать это, г. Брант,-- и вы увидите. В одном месте г. Брант чрезвычайно скромно выразился, что Смирдин, в случае его (т. е. г. Бранта) смерти, навсегда бы потерял одного из ста своих литераторов (стр. 77)... Пусть успокоится г. Брант: каково бы ни было издание г. Смирдина, его он не обеспокоит и об нем не побеспокоится... К этой брошюре приложена весьма хорошо нарисованная картинка, на которой изображен автор, с важностию и гордым видом подающий свою книгу журналисту; журналист делает самую кислую мину, не зная, как ему избавиться от этого автора. Сцена эта, надобно сказать правду, изображена очень натурально.