Провинциальные бредни и записки Дормедона Васильевича Прутикова...

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ БРЕДНИ И ЗАПИСКИ ДОРМЕДОНА ВАСИЛЬЕВИЧА ПРУТИКОВА. Москва. В типографии Н. Степанова. 1836. Две части: I - IV, 263; II - 306. (12). С эпиграфом:
За все прочее, пожалуй, бранитесь,
Лишь за правду не сердитесь.
Автор этой книги говорит в своем предисловии:
Я не романтик, не классик; нет у меня ни эффектов, ни потрясений, ни смертоубийств, даже ничего нет фантастического? что же это такое? Безымянный выродок. Вот, скажут, автор не знает эстетики: нет ничего трансцендентального, индивидуального, объективного, штиль не новый, слог простой и рубит сплеча.
Вот какие речи отпустил нам Дормедон Васильевич! Мы, с своей стороны, скажем только то, что в его Записках в самом деле нет ни идеализма, ни трансцендентализма: в них, напротив, абсолютный нигилизм с достаточною примесью безвкусия, тривияльности и безграмотности. Стиль, или, как говорит автор, штиль его не новый: это правда; его слог допотопный, ископаемый, его язык есть язык Тредиаковского, Симеона Полоцкого, Сумарокова. Его слог, говорит он, простой и рубит сплеча: правда, он точно уж чересчур простоват, а как он рубит сплеча, об этом судите сами по отрывку следующей курьозной пьесы.
Был, изволите видеть, майор Трубин, которого дернуло жениться в сорок пять лет на молодой девушке; у майора был любимый денщик, Козмич, обладавший столь великим умом, сколько прилично иметь денщику. Через пять лет после своего брака майору надо было куда-то отлучиться с своим денщиком. После этого вступления вам будет понятен следующий отрывок, который выписываем слово от слова, без всяких перемен:
Мне минуло пятьдесят лет, - рюмил про себя майор. - Так и быть. Я должен это помнить и беспрестанно благодарить бога, что он наградил меня сокровищем. У меня жена бесценная, но мне пятьдесят лет - и я должен остерегаться. - Ну если... Тут опять майор задумался. Сия задумчивость была не из тех, которая в златом виде нам все предметы представляет. Отъехав версты три, вдруг остановил он своего коня и верному своему шталмейстеру Даниле Козмичу дал следующий приказ: Воротись, брат Козмич, домой . - Надобно вам сказать, не прерывая речи, что майор своего слугу почти всегда братом Козмичем называл, хоть это ныне и не водится, однако он во всю жизнь свою от этой странной призычки отстать не мог, и что, может быть, удивит более всего, это то, что он не иначе почитал двуногое творение, человеком называющееся, как за себе подобного. Итак, брат Козмич, воротясь домой, - сказал майор, - скажи жене, чтоб она сегодня сидела дома и отнюдь никого не принимала. Признаться тебе, мне что-то не хочется, чтоб она без меня одна оставалась. Итак, воротись домой, а потом догоняй меня скорее ... Козмич, услышав баринов приказ, остолбенел! - Майор повторил свою речь. Козмич ни с места. Майор спросил: Разве ты, Козмич, не слышишь? - Козмич заставил себе опять повторить и тут пробормотал что-то про себя. Ну что ж ты стал? - вскричал майор. - Помилуйте, сударь, что вы над собой делаете! Разве не жили вы на свете довольно, чтоб узнать? - Что это? - вскричал майор, немного рассердясь, - ты меня уж в этом учить хочешь? - Данило умолк и, не говоря ни слова в ответ, поворотил иноходца и тихим шагом пустился вспять.