Болезнь Николая Алексеевича Некрасова

Николай Андреевич Белоголовый (1834--1895) -- врач, тесно связанный с демократическими кругами России. В 70-е годы был близок к членам редакции Отечественных записок ; лечил Салтыкова-Щедрина, Елисеева. Н. А. Белоголовый был знаком с Герценом, Огаревым, Л. Н. Толстым, Тургеневым. В марте 1877 года Н. А. Некрасов писал брату Федору: При мне постоянно доктор Белоголовый и профессор Богдановский, хирург. Боткин ездит тоже. И много их. Два вышеназванные (Белоголовый и Богдановский) превосходные люди. Я нашел в них друзей (XI, 410).
Через три дня после смерти поэта Н. А. Белоголовый опубликовал своеобразное медицинское заключение : Болезнь и последние дни жизни Н. А. Некрасова (HB, 1877, No 661, 31 декабря). В этой статье он писал о своем решении со временем опубликовать подробную историю болезни Некрасова. Это обязательство было им выполнено. В Отечественных записках (1878, No 10) была опубликована его статья Болезнь Николая Алексеевича Некрасова , которая вызвала возражения сестры поэта, А. А. Буткевич; она протестовала против неуместных подробностей в изложении болезни Некрасова (ЛН, т. 53--54, стр. 188). Редакция журнала считала статью Белоголового документом, представляющим общественный интерес. Елисеев пытался разубедить А. А. Буткевич: Я положительно недоумеваю, каким образом и почему смогли причинить Вам огорчение статьи Белоголового о болезни Вашего брата? С моей точки зрения, как статьей Белоголового, так в особенности печатанием ее в литературном органе сделана памяти вашего брата такая честь, какой никто не удостаивается. Это, впрочем, не мое только личное воззрение. Я и слышал и видел в газетах отзывы очень благоприятные для этой статьи (ИРЛИ, ф. 203, ед. хр. 103, л. 12).
Я познакомился с Николаем Алексеевичем Некрасовым зимой 1872/73 года, когда он пришел ко мне посоветоваться о своем здоровье; входя, как теперь помню, он обратился ко мне с словами: Вы меня примите, отец, под свою команду, почините . Починка в это время оказалась не существенная; он чувствовал какую-то неловкость в горле, где, при исследовании, я нашел на задней стенке глотки, за левой дугой, затверделую слизистую железку с довольно живой краснотой в окружности (Pharyngitis granulosa). Притом, я сделал полный осмотр тела и нашел, что организм для 52 лет сохранился изрядно; в легких -- в правой подключичной впадине был небольшой выдых, который, видимо, зависел от старого, давно бывшего процесса и не имел никакого значения. Живот представлялся несколько вздутым, печень доходила до края ребер и левая доля, при поколачивании, оказывалось чувствительной. Николай Алексеевич уж и тогда жаловался на неправильность кишечных отправлений, ветры и наклонность к запорам; все это делалось с ним зимой и зависело исключительно от сидячей жизни, потому что летом, в период ружейной охоты, которой он всегда отдавался со страстью, кишечные отправления приходили в полный порядок. В прошлом у Николая Алексеевича никаких болезней, кроме конституционального специфического расстройства, не было, но на последнем следует остановиться. В 1853 году Николай Алексеевич имел затверделую язву (ulcua), от которой лечился весьма небрежно и вовсе не принимал меркурия; через год, у него появилось поражение гортани с полной потерей голоса и кашлем и резкое похудание: врач, к которому обратился Николай Алексеевич, принял это за самостоятельное страдание гортани и начал лечить соответственно; больному все делалось хуже и хуже, и в мае 1855 года, он был выслан в Москву для питья искусственного Эмса. Но и курс Эмса дела не поправил, и Николай Алексеевич все более и более худел и слабел и, видимо, упал духом; на это указывают его стихотворения, относящинся к этому периоду жизни, например, Замолкни муза мести и печаля и т. п. Из Москвы он вернулся в Петербург в гораздо худшем виде, чем уехал, и, почти потеряв надежду на поправление, обратился за советом к известному тогда практику-профессору Шипулинскому, который сразу определил специфичность страдания и начал меркуриальное лечение. Результат не замедлил оправдать диагностику врача, и Николай Алексеевич стал быстро поправляться, а по окончания лечения отправился заграницу, где прожил несколько месяцев и, между прочим, советовался с Оппольцером и Рикором, которые оба нашли, что излечение было полное. И действительно, с тех пор не появлялось никакого припадка возврата бывшей болезни, и я, при своем осмотре, не нашел ничего подозрительного; только, как памятник прежней болезни, оставался значительно обезображенным и не симетричным зев, и именно левая задняя дуга была оттянута вверх, да голос Николая Алексеевича был несколько хриплый и не нормально беззвучный; затылочных и шейных желез не было, паховые же можно было прощупать, но и то с трудом. Я прописал Николаю Алексеевичу небольшие приемы ревеня с содой внутрь и стал два раза в неделю смазывать заднюю стенку глотки соединением йода, карболовой кислоты и глицерина; после 4--5 помазываний, поражение глотки исчезло как субъективно, так и объективно; пищеварение также значительно стало правильнее, но печень все представлялась несколько увеличенной. Кроме того, к весне Николай Алексеевич стал жаловаться на вялость, апатию, нерасположение к занятиям; все эти жалобы достаточно объяснялись тем безалаберным образом жизни, который он вел зимой: ночи он все просиживал или в клубе, или за письменным столом, днем вставал поздно, пешком совсем не ходил, в пище также, несмотря на все настояния, часто случались погрешности. Ввиду всего этого я посоветовал Николаю Алексеевичу поехать на лето за границу, а именно сказал: Четыре недели прожить в Киссингене и пить Рокоцци, а потом, после двухнедельного отдыха, три недели купаться в море в Диеппе . Он так и сделал, и эта поездка настолько ему помогла, что он не только всю последующую зиму (1873/74) чувствовал себя вполне удовлетворительно, но и на лето 1874 года не встретилось необходимости предпринимать каких бы то ни было врачебных мер. Но с половины следующей (1874/75) зимы снова начались явления вялой деятельности кишечного канала и на этот раз приняли несколько иной характер, дававший основание заключить, что задержка происходила или в нижней части ободочной кишки, или в прямой кишке; Николай Алексеевич всякое утро, просыпаясь, чувствовал позыв на низ, который вызывал небольшое испражнение, вскоре за которым следовало обыкновенно такое же второе испражнение и, наконец, после кофе -- третье: так-то в какие-нибудь 1 1/2 часа было 3 испражнения, после которых всякий напор на прямую кишку прекращался и до следующего утра позывов не было; при этом самые испражнения были форменны, правда, малы и узки, нормальна окрашены, не вызывали никаких болей и не имели примеси слизи и крови. Общее состояние было хорошо, все внутренние органы нормальны; самая печень не представляла такого застойного увеличения, как три года назад; только живот был несколько вздут, но при исследовании, совершенно безболезнен. Весной осмотрел, вместе со мной, Николая Алексеевича профессор Боткин, и сообща было порешено, что летом он будет пить четыре недели Мариенбад-Крейцбруннен в своем имении Чудово. Но едва я вернулся, в сентябре, в Петербург, Николай Алексеевич пришел ко мне с жалобами, что дурно провел лето, тогда как обыкновенно это время года, будучи постоянно на охоте, в движении, на воздухе, привык чувствовать себя прекрасно; Мариенбад действовал неудовлетворительно и не установил правильности испражнений, которыя совершались, как и в предыдущую зиму, утром в 2--3 раза. Все это настраивало его на ипохондрический лад и он жаловался на какое-то угнетение, вялость; между тем, никаких уклонений на внутренних органах вообще, ни в частности местных признаков полнокровия прямой кишки заметно не было. Я установил более диететическое содержание, посоветовал массирование живота и пить по утрам стакан зельцерской воды, прибавляя к нему чайную ложку соды с сернокислым натром. Одно, на чем я никак не мог настоять -- это водяные клистиры, которые были у места в данном случае, но Николай Алексеевич к ним чувствовал такое отвращение, что наотрез отказался их испытать. Вся эта зима проходила для Николая Алексеевича тяжелее предыдущих еще и потому, что один из его главных соредакторов по Отечественным запискам , М. E. Салтыков, будучи тяжело болен, должен был зимние месяцы провести в южном климате за границей, и, вследствие этого, труды Николая Алексеевича по редакции значительно увеличились. Раза четыре в зиму он посылал за мной, жалуясь постоянно на какое-то неопределенное недомоганье, вялость, зябкость, неудовлетворительный сон; он называл это лихорадкой и приписывал простуде, тогда как при исследовании ничего лихорадочно не оказывалось, и дело кончалось тем, что я уговаривал его выехать; пищеварение носило все тот же беспорядочный характер, и к весне изредка стали проскальзывать дни, в которые совсем не было испражнений. Нервозное и ипохондрическое настроение видимо увеличивалось, а в половине апреля Николай Алексеевич в первый раз пожаловался на невралгическую боль в левой ягодице, почти на половине линии, проведенной между 2-м крестцовым позвонком и большим бугром бедренной кости. Боль эта была тупого, ноющего характера, являлась сначала не всякий день и на непродолжительное время, занимала очень ограниченное, почти точечное пространство и при давлении не усиливалась. Так как наружные втирания нисколько не успокаивали больного, и связь этой боли с ненормальным отправлением прямой кишки была, очевидна, хотя исследование самой кишки не привело меня ни к какому осязательному результату, то я вскоре и перешел к наркотическим свычкам (из экстракта белладоны, индейской конопли -- и наконец опиатным), которые вначале несколько прерывали боль. В мае я уехал в деревню на две недели, и когда возвратился в Петербург на два дня перед своей поездкой за границу, то Николай Алексеевич тотчас же пришел ко мне с сугубыми жалобами на свою невралгическую боль; она стала и чаще, и продолжительнее, и острее, особенно по ночам, так что иногда заставляла его вскакивать с постели, при чем, вскочивши, он становился на правую ногу, а левую пригибал к туловищу в тазобедренном суставе под прямым углом и так оставался неподвижно несколько секунд, что ему доставляло облегчение. Этот маневр стоянья на одной ноге он употреблял и днем, когда являлась боль; ходьба же сама по себе боли не вызывала. Кроме того запоры за это время стали делаться еще упорнее, и проходило часто 2--3 дня без испражнений, несмотря на усиленные приемы ревеня. Все это побудило меня еще тщательно исследовать пальцем прямую кишку, но кроме значительного расширения диаметра ее за наружной запирающей мышцей, я ничего не нашел; в проходе находилась небольшая спавшаяся геммороидальная шишка давнего происхождения; самый сфинктр не был спазматически сокращен, а потому исследование у больного не вызвало особенной чувствительности. Тем не менее я тут же повторил Николаю Алексеевичу свой настоятельный совет, заявленный мной и раньше, пригласить хирурга, чтобы произвести полное исследование кишки эластическим бужом, так как во мне все более и более укреплялось зловещее убеждение, что какое-то органическое расстройство, вероятно новообразование, начинает развиваться в 8 образном перегибе (flexnra sigmoidea) или в его окружности. Это убеждение я высказал тогда же многим из близких знакомых Николая Алексеевича. Затем Николай Алексеевич сообщил мне свой план -- на лето переехать в Гатчино, летнее пребывание профессора Боткина, чтобы там стать под непосредственное его наблюдение. Вполне одобрив это намерение, я расстался с Николаем Алексеевичем, скорбно предчувствуя, что осенью встречу его в далеко худшем виде, чем теперь. Летом доходили до меня редкие слухи, что Николаю Алексеевичу все не лучше1 и что он в августе вместе с Боткиным переехал в Крым. В начале октября, когда я уже был в Петербурге, вести о здоровье Николая Алект сеевича стали до того тревожны, что я, по просьбе друзей его, послал профессору Боткину телеграмму в Крым с запросом о ходе болезни. Ответ пришел довольно успокоительный, что, под влиянием недавно начатых меркуриальных втираний, боли стали слабее и питание несколько улучшается. К половине октября политическое положение в Европе приняло угрожающий характер; Россия послала Турции свой ультиматум в защиту Сербии, в воздухе запахло войной, и при таких условиях оставаться в Крыму сделалось и неудобно, и небезопасно; Николай Алексеевич, по совету Боткина, должен был выехать и 30 октября вернулся в Петербург и в тот же вечер прислал за мной. Я ожидал, по слухам, найти его в худшем положении; в лице он мало изменился и похудел, худоба же тела в значительной степени скрывалась костюмом. Притом в этот вечер вообще Николай Алексеевич казался возбужденным и даже как-то благодушно веселым, что достаточно объяснялось ощущением благополучного окончания утомительных мытарств по гостиницам и железным дорогам и удовольствием чувствовать себя в своей домашней комфортабельной обстановке. Жалобам, правда, не было конца, и, по крайней мере, с час изливал он передо мной эпопею своих страданий, так что я за поздним часом и за усталостью его после дороги отложил исследование до следующего дня. Но самый рассказ о ходе болезни за лето и осень мне показывал, как она прогрессивно развивалась, и Николай Алексеевич не мог не видеть этого прогрессивного ухудшения и, видимо, сознавал, что дело его плохо. Со времени нашего последнего свидания, невралгическая боль постепенно усиливалась и передвинулась в самый крестец, больше левую его половину; иногда эта боль затихала и тогда на смену ей являлись не менее мучительные отраженные боли в ягодицах и в нижних оконечностях, чаще и сильнее в левой, но нередко и в правой: эти отраженные боли ощущались не на протяжении всей ноги, а исключительно в голеностойпом суставе. Самая продолжительность болей гораздо усилилась: бывали дни, когда свободных от них промежутков набиралось часа два в сутки; сила их достигала такой степени, что больной буквально не находил места, так что нередко, измученный жестокостью и продолжительностью болей и несколькими проведенными подряд бессонными ночами, он впадал в полное отчаяние и думал о самоубийстве2. Кроме этих болей, больного с половины лета начали мучить весьма болезненные и частые позывы на низ, причем выводились испражнения в виде маленького кусочка, или разведенные, а с конца июля часто с примесью слизи, окрашенной кровью, иногда же чистая белая слизь. Это выведение, всегда ничтожное по количеству, было крайне мучительно для больного; иногда ночами, во время прекращения боли, он крепко засыпал и вдруг просыпался от жестокой боли и позыва и бросался на судно. Одновременно с появлением этих позывов стало легко прощупываться в левой подвздошной яме скопление твердых каловых масс в виде жесткой опухоли, которая, по мере накопления, видимо принимала более твердую консистенцию и все сильнее и сильнее растягивала нижнюю часть спускающейся ободочной кишки. Тесная зависимость болей в крестце и конечностях от позывов обнаруживалась в те редкие периоды запоров, когда, после случайных очень обильных испражнений, позывы вдруг совершенно прекращались и больной 6--8 дней не чувствовал никакого побуждения на низ; тогда наступало для него блаженное состояние, он высыпался ночи и отдыхал физически и нравственно, считая это за признак оборота к лучшему; к сожалению, таких блаженных периодов больной насчитывал де более 3 или 4 за все это время. Силы Николая Алексеевича были еще настолько изрядны, что на переезде в экипаже из Ялты в Симферополь он часто выходил из коляски и по четверть часа шел пешком; что же касается до творческой силы поэта, то она продолжала работать, не подчиняясь страданиям тела -- доказательством чему служит большая поэма в 1800 стихов, написанная в Ялте и посвященная профессору Боткину3. При объективном исследовании, сделанном много на завтра после приезда, я нашел нового для себя только весьма резкое похудание в теле, да, упомянутую жесткую опухоль в левой подвздошной яме, тянувшуюся по направлению кишки от верхней передней линии подвздошной кости до лобкового бугра, неболезненную на ощупь, но вызывавшую при глубоком надавливании глухое, неприятное ощущение в тазу; паховые железы были также незначительны, как и прежде. Весь живот был незначительно вздут, безболезнен, давал высокий тимпанический тон везде, за исключением левой подвздошной ямы, где был тупо тимпаничный; при прощупывании живота, легко вызывались видимые глазом перистальтические движения в отдельных участках толстых кишок. Язык был совершенно чист, аппетит весьма порядочный, больной охотно ел мясо, не было ни отрыжек, ни тошноты; в самом животе Николай Алексеевич болей никогда не чувствовал. Мое настоятельное желание исследовать тотчас же прямую кишку больной отклонил, прося подождать, потому что за время переезда из Крыма у него прекратились позывы, а потому и боли стали реже, и Николай Алексеевич боялся нарушить свое относительное благосостояние; да и я очень не настаивал, предполагая наткнуться на большие массы в прямой кишке, которые могли помешать сделать точное заключение. Характерны были еще явления со стороны мочеиспускания; позывы на низ всегда сопровождались одновременным позывом и отделением мочи; в те же периоды, когда позывы на низ прекращались, как в первое время после приезда больного в Петербург, являлась заметная задержка мочеиспускания; иногда ему долго, не смотря на желание и очевидное наполнение пузыря, не удавалось помочиться. Лечение за лето заключалось в постоянном употреблении ревеня с углекислой магнезией, по 5 гран того и другого, три раза в день по порошку; попытка лечения виноградом в Крыму не удалась, виноград пучил, не разрешая. Кроме того, все лето и осень больной раза два в день вставлял свечки, прописанные проф. Боткиным, из 1/2 грана окиси цинка и 1/2 грана водного, экстракта опия, которые несколько успокоивали боль и давали от 1 1/2 до 2-х часов покойного сна, но и то не всегда. Меркуриальное лечение профессор Боткин начал было тоже свечками из малых доз меркуриальной мази с опием, но они вызывали такое раздражение в кишке, что вскоре должны были быть прекращены -- и тогда приступлено было к меркуриальным втираниям. В виду того, что это лечение начато было не задолго до отъезда из Крыма, всего было сделано 17 втираний и при этом никаких признаков насыщения не произошло, десны были в отличном состоянии, и я решил их продолжать в ожидании скорого приезда профессора Боткина, чтобы условиться с ним относительно дальнейшего плана лечения и чтобы добиться какого-нибудь результата, тем более, что меркуриальное лечение вполне было показано присутсвием сифилиса в анамнестике больного. Водяных больших клистиров Николай Алексеевич боялся, потому что их летом пытались сделать несколько раз, но всегда неудачно; вода тотчас же выливалась назад, очевидно, не проникая в ободочную кишку и увлекая за собой только тот кал, который спустился уже в прямую кишку, так что облегчения это выведение не доставляло, а между тем сильно раздражало больного; так как, из слов больного, и я узнал, что клистиры всегда ставились в боковом лежачем положении, то я уговорил Николая Алексеевича, при первом удобном случае, произвести эту операцию в положении на четвереньках. Случай к тому вскоре представился; после 12-дневнаго запора, вызванного переездом, скопление твердых масс в подвздошной яме заметно увеличилось, опухоль стала жестче, шире, и массы стали прощупываться и в верхней и средней частях нисходящей ободочной, а потому дальнейшая задержка делалась рискованной, в виду разрыва, и профессор Боткин сделал сам большой клистир в position à la vache, результат которого был весьма удовлетворительный: воды вошло много, и больной раз в 15 вывел огромное количество масс и был очень доволен; соответственно этому опорожнению, опухоль в подвздошной яме громадно уменьшилась, но все-таки можно было прощупать несколько отдельных кусков в форме грецких орехов. На завтра же, после этого опорожнения, я сделал исследование прямой кишки, и также в position à la vache, и нашел следующее: палец, встретив малое противодействие со стороны запирающей мышцы, входил в весьма расширенную кишку и, проходя далее, встречал как бы опущенное в кишку кольцо слизистой оболочки; в середине этого кольца (на высоте 6--7 сантиметров от заднего прохода) начиналось суженное место, в которое едва проникала верхушка верхнего сустава указательного пальца; у самого входа в суженное место, палец встретил три бородавки, величиной с небольшой лесной орех, жестковатые, мало чувствительные и на широком основании. Исследование весьма раздражало больного, а потому я поспешил его окончанием, хотя к выводу вполне для себя ясному и не пришел; самое вероятное казалось для меня тогда присутствие у больного внедрения (invanginatio) верхней части прямой кишки в среднюю, так как палец мог обойти встречаемое перед сужением кольцо вокруг, совершенно как бы влагалищную порцию матки, но зато, с другой стороны, присутствие 3-х бородавчатых опухолей говорило за новообразование; а потому, желая точнее дифференцировать форму страдания, я просил Николая Алексеевича допустить еще раз исследование через хирурга -- и он согласился беспрекословно, только, под впечатлением недавнего раздражения, пожелал отложить это исследование на неделю. А между тем снова установился запор в течение недели, и вторичная попытка опорожнить больного большим клистиром не удалась; вода, промывая только прямую кишку, не проникала за сужение и выливалась обратно, вызывая такое раздражение, что после 3-го такого клистира Николай Алексеевич наотрез отказался подвергаться им. К этому времени меркуриальных втираний, перемежаемых два раза в неделю общими ваннами, было сделано 40, и появившееся слюнотечение заставило прекратить их, тем более, что они не обнаружили никаких признаков, сколько-нибудь поощряющих к дальнейшему продолжению их. Чтобы до некоторой степени усилить мышечный тон кишок и противодействовать задержанию каловых масс выше сужения, я решился прибегнуть к фарэдизации брюшных покровов, и с конца ноября начал фарэдизировать ежедневно по 10 минут, и вначале эффект был очень хороший; после первых же сеансов стали выводиться обильные массы, и это выведение, хотя и сопровождаемое жестокими болями, подействовало очень живительно на нравственное состояние больного и снова подняло в нем угасавшие надежды. В начале декабря была устроена консультация с профессором Склифосовским, на которой, кроме меня, находился еще доктор Головин, наблюдавший также больного во время его пребывания в Крыму. Профессор Склифасовский исследовал больного в position à la vache, при благоприятных условиях в том отношении, что прямая кишка была свободна от каловых масс и что исследование не было прервано появлением болей; поэтому я тут же предложил профессору Склифасовскому, воспользовавшись этими благоприятными условиями, произвести одновременно и исследование зеркалом, но он отвечал, что исследование пальцем настолько доказательно, что мучить больного зеркалом считает излишним. Результат же своего исследования он передал нам так: в окружности верхней части прямой кишки находится опухоль, величиной с яблоко, которая окружает всю периферию кишки и, вероятно, причиняет ее приращение к крестцовой кости, отчего эта часть кишки неподвижна; соответственно месту этой опухоли находится весьма значительное сужение кишки, вход в которое несколько маскируется висящей в складках слизистою оболочкою, так что, чтобы войти внутрь сужения, он должен был верхушкой пальца откинуть эту складку: сужение же кишки весьма значительное так что верхушка пальца едва в него проникает, при чем получает ощущение бархатистости, указывающее на то, что слизистая оболочка внутри сужения лишена верхнего слоя. Для большей наглядности, профессор Склифасовский нарисовал нам на бумаге опухоль в форме яблока, как она обхватывает кишку. В лечении он советовал держаться тех же паллиативных мер (наркотических, выводящих клистиров, между прочим, масляных) и иметь в виду операцию искусственного заднего прохода, когда непроходимость кишки будет абсолютная. В передаче своего мнения больному профессор Склифосовский старался его как можно более успокоить, но, или в его словах, или в тоне проскользнуло что-то такое, что, видимо, сделало на Николая Алексеевича тяжелое впечатление, и он снова захандрил после его отъезда. К этому присоединялась еще новая нравственная тревога: поэма, написанная в Крыму, встретила препятствия к напечатанию; это был для него неожиданный удар, и я помню, как он встретил меня однажды словами: Вот я оно, наше ремесло литератора! Когда я начал свою литературную деятельность и написал первую свою вещь, то тотчас же встретился с ножницами; прошло с тех пор тридцать семь лет, и вот я, умирая, пишу свое последнее произведение -- и опять-таки сталкиваюсь с теми же ножницами! 4 Как ни старались успокоить его друзья, он очень горячился и несколько раз принимался за переделки поэмы, пользуясь короткими промежутками между страшными болями и записывая стихи на отдельных листах бумаги. Тяжелое впечатление производила исхудалая фигура Николая Алексеевича во время болей, прикрытая всегда одной только длинной, спускавшейся до колен, рубашкой, -- тогда он буквально не находил места, или вскакивал и ходил с палкой по комнатам, или становился на четвереньки на постели, или ложился, но и лежа, не мог оставаться покойно десяти минут, а находился в постоянном движении, поднимая то ту, то другую ногу вверх; следует заметить, что тотчас же по приезде из Крыма Николай Алексеевич почувствовал решительную невозможность садиться, потому что сидячее положение вызывало тотчас же позыв на низ и боль. Свечка из цинка и опия успокоивала больного частью на час времени, но у него было такое отвращение от наркотических средств и боязнь за нарушение ими свежести головы, что его никак нельзя было убедить вставлять их чаще двух раз в день, или же увеличить дозу в каждой свечке, а между тем, при частом извержении, часто случалось, что вставленные свечки выходили назад, не совсем всосавшись; поэтому мы в декабре заменили их инъекциями в прямую кишку из маленькой спринцовки с 3-мя каплями опийной настойки, производя их также два раза в сутки. При почти ежедневной электризации, в декабре испражнения совершались таким образом: дней 5--7 выводилось раза по 3 или 4 в ничтожном количестве кала, иногда же слизь, чуть-чуть окрашенная кровью, и тогда можно было наблюдать, как постепенно массы накоплялись и уплотневали в нисходящей ободочной кишке и как затем накопление начинало обрисовываться в поперечной ободочной, причем контур последней, под тяжестью масс, давал искривление в средней своей части к низу, то есть к пупку, и ясно принимал так называемую М-образную форму: вообще, крайнее исхудание больного давало, возможность не только легко следить за накоплением масс, но наблюдать передвижение их в толстых кишках под влиянием тока во время сеанса. После 5--7 дней такой задержки, начиналось крайне обильное извержение в 15--25 приемов, сопровождаемое такими жестокими болями, что больной в это время не ел, не спал, и решительно не мог ничем заняться; отхождение ветров, вообще довольно частое, сопровождалось при проходе через сужение болями такими же сильными, как и прохождение кала. Неоднократно произведенное микроскопическое исследование выводимой слизи не дало ничего характерного. С состоянием духа Николая Алексеевича и сознанием полной безнадежности своего положения лучше всего знакомят те стихотворения, которые он написал в декабре для январской книжки Отечественных записок и которые явились потом под заглавием Последние песни . Так наступил 1877 год, начало которого не ознаменовалось ничем особенным, только усиленной частотой позывов и, вследствие этого, большей продолжительностью и интенсивностью болей, что заставило нас дойти постепенно до удвоенной порции опийных спринцований; больной шел неохотно на эту прибавку, боясь, как я уже сказал выше, вредного влияния опия на свои умственные способности, и поэтому мы часто умышленно скрывали от него количество вспрыснутых капель. Выведение крови стало чаще, и иногда она стала являться не только в жидком виде, но и в виде свертков. Позывы около 10-го января стали до того часты, что больной почти постоянно лежал, потому что даже попытка встать вызывала позыв и ничтожное, но весьма болезненное выделение. Наступило время, когда дней десять совсем не было каловых испражнений, живот сделался вздутым, аппетит меньше, появились слюнотечение, небольшая тошнота и редкая, но глубокая и продолжительная отрыжка. 18-го января за мной прислали вечером, потому что больной очень страдал; две столовые ложки касторового масла, принятые до меня скорее en désespoir de cause, естественно не оказывали ни малейшего действия, и я увидел настоятельную необходимость предпринять что-нибудь более решительное, чтоб предотвратить могущий произойти механический ileus. Поэтому я уговорил больного дать мне попытаться пройти через суженное место эластическим наконечником ирригатора, чтобы провести воду выше сужения для размягчения масс и выведения их наружу. Поставя больного на четвереньки, я тщетно старался попасть верхушкой в сужение; пущенная вода наполняла только, как и прежде, часть ниже сужения и выливалась обратно. При этой попытке я определил введенным пальцем, что число наростов во входе в сужение увеличилось, но величина их все не превосходила небольшого лесного ореха. Боясь бесплодно измучить больного, я прекратил свою попытку, дал довольно большой прием сложного ревенного экстракта на ночь и сказал больному пригласить на завтра же проф. Богдановского, которого я уже раньше предупредил, чтобы он не откладывал своего визита, когда за ним пришлет Николай Алексеевич. Я съехался на завтра же с проф. Богдановским, и он, обстоятельно исследовавши пальцем кишку и нашедши, что верхушка первого членика указательного пальца может пройти в стриктуру, пришел к тому же заключению, что необходимо попытать провести воду через суженное место, лучше всего посредством тонкого желудочного зонда, на что и назначил следующий день. На завтра попытка эта вполне удалась; проф. Богдановский, контролируя и помогая указательным пальцем правой руки, ввел левой рукой тонкий эластический желудочный зонд в сужение и провел дюйма два внутри его; все это сопровождалось весьма мучительными болями для больного, и особенно присутствие правого указательного пальца в прямой кишке, который он беспрестанно просил вывести вон. Пущенная из ирригатора тепловатая вода пробиралась весьма медленно, но тем не менее удалось провести около пяти стаканов ее, прежде чем больной почувствовал позыв, а по вынутии зонда выпустил часть жидкости, густо насыщенную калом, обратно. Вся процедура вставления зонда и впускания воды взяла полтора часа времени, причем больной все это время должен был оставаться в кровати на четвереньках и, к удивлению моему, очень мало этим утомился; при этом относительно свободное проведение зонда весьма успокоительно подействовало на Николая Алексеевича, потому что он начинал уже бояться, что проходимость кишки была совершенно прекращена. В течение 7 дней подряд мы продолжали вливать воду через зонд с одинаково успешным результатом, и в общем итоге масс было выведено за это время огромное количество, что доставило больному небывалое облегчение; промывания делались ежедневно частью потому, что опорожнения при них совершались по разу или по два в день и в большом количестве, а не разбивались, как прежде, на 10--15 раз, и соответственно этому, реже вызывались и боли -- и частью же потому, что у нас была маленькая надежда, в которой, впрочем, скоро пришлось разочароваться -- расширить сужение путем постепенного механического растяжения. Больной первое время подчинялся промывкам, несмотря на муки при проведении зонда, беспрекословно, потому что чувствовал, как оне его облегчали; и едва ли я преувеличу, сказавши, что этот месяц, с 20 января и приблизительно До 20 февраля, был относительно самым покойным за все время болезни Николая Алексеевича, до операции искусственного прохода. Пользуясь этим облегчением, мы сделали еще попытку повлиять внутренними средствами на патологический процесс в кишке; выписан был йодистый калий в растворе (по 5 гран 2 раза в день), но после 1 1/2 недели появились раздражение в зеве, носу, тяжесть головы, и больной не согласился принимать далее. По счастью, это значительное физическое облегчение страдания совпало с тем высоким подъемом духа, который произошел в Николае Алексеевиче за это время, Появившиеся в январской книжке Отечественных записок его Последние песни , говорившие о его страданиях, вероятности близкой смерти и проводившие, между прочим, мысль о том, что он умирает чуждым народу, вызвали огромное сочувствие к его страданиям и горячий протест против последней мысли как в журналистике, так и в публике. Все органы печати, наперерыв один перед другим, высказывали свои соболезнования к его страданиям и говорили об огромном значении его литературной деятельности;5 но к подобной печатной оценке своего таланта, как бы ни была она лестна для него, он все-таки более или менее привык; гораздо более поразил его своею неожиданностью взрыв общественного сочувствия к нему, выразившийся непосредственно: ежедневно стал получать он массу писем и телеграмм, то единичных, то коллективных из разных мест и часто глухих закоулков России, из которых он мог заключить, как высоко ценит его родина и какими огромными симпатиями повсеместно пользуется в ней его талант6. При всей скрытности своего характера и необыкновенном умении владеть собой, он не мог не выражать ясно, как все эти манифестации его трогали и возвышали в собственных глазах. Раз как-то, показывая мне две телеграммы, полученные им в это утро из Ирбита7, он сказал: Часто нам приходилось в журналистике говорить, что мы не знаем совсем нашего подписчика и какого он мнения о нашей деятельности, а вот он теперь для меня и открывается! Возбужденный этими манифестациями, он сделался гораздо разговорчивее, охотно стал вспоминать и рассказывать различные эпизоды своей жизни (не исключая и тех темных, которые пятнами лежали на его жизни и которые теперь он старался, видимо, обелить)8, свои отношения к различным нашим знаменитостям; под влиянием наплыва этих воспоминаний он остановился на мысли составить свою биографию и лихорадочно приступил к этому таким образом: частью он диктовал сам, пользуясь всяким свободным от боли часом, то брату Константину Алексеевичу, то сестре Анне Алексеевне, иногда даже ночью будил их и заставлял писать под свою диктовку; частью же передавал устно тот или другой эпизод своей жизни кому-нибудь из друзей и просил его литературно обработать его и написать9. В то же самое время он редактировал и выпустил в свет отдельное издание своих Последних песен ; наконец, он тогда же сочинил (впрочем, начало было им написано несколько лет раньше) свою поэму Мать i0 и стихотворение Баюшки-баю , появившееся в мартовской книжке Отечественных записок , из которого публика, как из бюллетеня, могла усмотреть, что здоровье поэта все плохо и что опасность близкой смерти его не устранена. Оно так и было на самом деле. Значительное облегчение, доставленное первыми большими промывками и продолжавшееся около месяца, постепенно стало исчезать, тем более, что мучительная процедура их делалась вся тяжелее для Николая Алексеевича, и он стал чувствовать к ним большое отвращение; всякий раз требовались с нашей стороны большие усилия, чтобы уговорить на производство их; и то нам приходилось делать их иногда раз в неделю, иногда и того реже, но никогда мы не могли добиться, чтобы промыть два дня к ряду; все же однократные промывки выводили все меньше испражнений, и не облегчали больного. Для нас, врачей, становилось очевидным, что наступает время самого крайнего средства, чтобы продлить жизнь больного, то есть операции искуственного заднего прохода; глухой намек, сделанный на нее больному, крайне раздражил его, и он наотрез объявил, что предпочитает умереть, чем подвергаться еще мучениям этой операции; мне насилу удалось его успокоить, и затем пришлось прекратить все дальнейшие попытки возвратиться к этому вопросу. Оставив Николая Алексеевича в покое, я обратился к сестре его, Анне Алексеевне Буткевич, страстно любившей брата, и как к лицу наиболее энергичному между близкими, и предупредил о неизбежности операции, прибавив, что операция не вылечит больного, а только на некоторое время продлит жизнь его и устранит вероятность мучительнейшего исхода, следующего за абсолютной непроходимостью кишки -- исхода, который неотразим без помощи операции. Сестра поняла неизбежность операции и тотчас же, по чьему-то совету, написала одному знакомому врачу в Вене просьбу вступить в переговоры с известным венским хирургом, профессором Билльротом, не согласится ли он приехать в Петербург для производства операции. Когда она мне сообщила свой план о приглашении Билльрота, я признал его неосуществимым, говоря, что Билльрот не приедет, будучи очень занят в Вене, и в подтверждение указал на то, что венский же профессор Бамбергер, по слухам, приглашался в декабре в Кишинев на консультацию к великому князю Николаю Николаевичу и отказался приехать за неимением времени. Вскоре после этого госпожа Буткевич передала мне ответ ее корреспондента из Вены, что Билльрот уехал в Италию и потому переговоры с ним не состоялись. А между тем Состояние Николая Алексеевича все ухудшалось; еще 3 марта он, в присутствии Пыпина, Богдановского и меня, продекламировал нам, лежа в постели, свое только что написанное стихотворение Баюшки-баю и с тех пор более полугода не принимался за стихотворную работу. Боли в это время усилились до того, что больной, наконец, вынужден был постепенно увеличивать количество опия в спринцованиях и к половине марта дошел до девяти капель три раза в день; но и это количество давало самое кратковременное успокоение, а между тем возбуждало и энервировало его страшно. Раздражительность его достигла крайних пределов, и он, приписывая ее исключительно опию, решился силой своей энергии снова убавить количество и дошел до пятнадцати -- шестнадцати капель в сутки, хотя боли были так велики, что он часто кричал или же по часам тянул громко какую-то однообразную ноту, напоминавшую бурлацкую ноту на Волге. Наконец и та редкая промывка кишок, которая нам доставалась с таким трудом, а больному с такими мучениями, часто стала совсем не удаваться, потому что зонд ущемлялся при самом входе в суженное место, и при первом же напоре воды конец его перегибался и с силой выкидывался назад, так что выше сужения воды или вовсе не попадало, или попадало так мало, что результаты выведения были ничтожные. Богдановский сделал последнюю попытку пройти эластическим бужом для мочеиспускательнаго канала с оливкой на конце и выбрал для этого 14 или 15 номер, по мерке Шаррьера, но и этот буж не мог провести воду дальше сужения, а изогнувшись, вышел обратно. Стало очевидно, что далее лечение бужами не могло идти, они буквально упирались в стену. Положение делалось безвыходным, и Николай Алексеевич хорошо понимал это, хотя ничего не говорил.