"Распутица" Рышкова

Неизвестный Александр Беляев. Театральные Заметки.
Распутица -- еще одно рахитичное детище горьковских Мещан , послуживших прототипом для целого ряда однородных пьес. Несколько иные лица, иная среда и время, но по существу одно и тоже: старая тема Отцов и детей , -- разлад между ними, нечто новое замечается только в той эволюции, которая, если верить г. Рышкову, произошла в отношениях отцов к детям. Безсеменов -- сила, деспот и полный антипод детей. Безсеменов умеет бороться, и борьба с ним не легка, отцы у Рышкова почти бессильны, только вешают носы . К чести Рышковских отцов они больше понимают детей. Люба говорит, что ее мать умом еще не согласна с детьми, но чувством, сердцем уже понимает их. Полная непримиримость к новшествам детей отодвигается к дедам, в лице Федосовой. Дед Степурин и тот понимает детей. Таким образом, Рышков провозглашает, что давнишнему разладу между отцами и детьми приходит конец. И, может быть, в следующей пьесе г. Рышкова мы увидим гармонию единения отцов и детей...
Не очень ли опережает жизнь г. Рышков?
В сценическом отношении пьеса слаба.
Интриги, в сущности, нет. Ряд сцен, наскоро склеенных автор свой рукой. Чтобы сделать драму покрепче , понадобилось обречь на смерть двух неповинных людей: Толю и Рокотову. С первого действия чувствуется, что Толя обреченный. Для этого оказалось нужным вызвать чуть не с того света исчезнувшего 15 лет тому назад отца Толи и уж совсем как deus еx mасhinа, подвести Толю под арест. И, несмотря на все шишки, обрушившиеся из щедрой руки г. Рышкова на бедного Макара Толю, смерть его, все-таки, психологически не обоснована. А Рокотова? Та умирает совсем уж за компанию . Или, может быть автор, сделал это не для эффекта под занавес , а хотел отметить в литературе печальное явление нашего времени, участившиеся самоубийства? Но если самоубийство вообще не -- обычное явление общественной жизни, а эксцесс, то в драме Рышкова это эксцесс сугубый и никаких общих, социальных причин автор не выдвигает. Сотни людей, хотя бы тот же Брянский, не кончили бы с собой в положении Толи. Тогда не стоило автору и сыр-бор городить со всеми вызовами с того света. Просто выпустил бы какого-нибудь безответного Тихона Мироновича, вложил в его устa коротенькую фразу: Нынче многие кончают жизнь самоубийством, -- вот и я тоже , да и прикончил его без дальних слов. А с Толей вышел только эксцесс и мелодрама. И автор, чувствуя, что переборщил , оправдывается словами Неизвестного : Сама жизнь мелодрама . Это поклеп на жизнь, или слишком широкое пессимистическое обобщение, которое не по плечу г. Рышкову. Если же обобщать в литературе отдельные эксцессы и газетные происшествия из рубрики Самоубийств , то можно оправдать и всю Пинкертоновщину . Ведь, в отдельных эпизодах, все кровавые происшествия Пинкертоновщины также имеют место в жизни. И автор должен оправдать Пинкертоновщину , если хочет быть логичным и если разделяет с неизвестным взгляд на жизнь, как на сплошную мелодраму. Но, тогда, сама Распутица -- не Пинкертоновщина ли, просочившаяся в литературу в безвременье литературной распутицы?