У гр. Л. Н. Толстого

Мы сидели на верхней террасе. Был вечер. Липы стояли в полном цвету и сладко пахли. Стрижи, чирикая, чертили круги над самыми нашими головами. Робко запевал соловей. С лаун-тенниса долетали веселые голоса.
Толстой -- я застал его, по обыкновению, за чтением -- отложил нумер какого-то английского review {журнала (англ.).} и усталым голосом сказал:
-- Сейчас прочел статью одного английского публициста (он назвал его) о России. Он пишет, что крестьянам больше земли не нужно, потому что они не умеют ее обрабатывать. Какие пустяки! И тут же рядом прославление Трепова ( 1 ), который один будто все знает, все понимает...
Я высказал свое мнение относительно автора-англичанина, придворная ливрея которого достаточно ясно определилась за последние политические события в России.
-- А вот и депутаты! -- улыбаясь, продолжал Толстой и протянул мне книжку того же review, где были помещены портреты наших думских деятелей. Знакомые все лица! И как странно было видеть их здесь, далеко от Петербурга, и склоненную над ними голову Толстого, разглядывающего и улыбающегося...
-- Вас, конечно, интересует Государственная Дума? ( 2 ) -- спросил я.
Толстой поднял голову и ответил:
-- Очень мало.
-- Но вы все-таки следите за отчетами думских заседаний?
-- Нет. Знаю о них больше по рассказам домашних. Если же случится заглянуть в газеты, стараюсь как-нибудь обойти это место... У меня от Думы три впечатления: комичное, возмутительное и отвратительное. Комичное , потому что мне все кажется, будто это дети играют во взрослых . Ничего нового, оригинального и интересного нет в думских прениях. Все это слышано и переслышано. Никто не выдумал и не сказал ничего своего. У депутатов нет выдумки , о которой говорил Тургенев. Совершенно так сказал и один купец, бывший у меня на днях. На то же жалуется мне в письме один умный англичанин. Мы ждем, -- пишет он, -- указаний от вашей Думы нового пути, а вы рабски подражаете нам . Недавно получил очень хорошую книгу одного немца: его псевдоним Ein Selbstdenker ( 3 ), то есть самомыслящий , -- вот этого-то нет и следа в Думе. У депутатов все перенято с европейского, и говорят они по-перенятому, вероятно от радости, что у них есть кулуары , блоки , и прочее и что можно все это выговаривать. Наша Дума напоминает мне провинциальные моды. Платья и шляпки, которые перестали носить в столице, сбываются в провинцию, и там их носят, воображая, что это модно. Наша Дума -- провинциальная шляпка. Возмутительным в ней мне кажется то, что, по справедливым словам Спенсера ( 4 ), особенно справедливым для России -- все парламентские люди стоят ниже среднего уровня своего общества и вместе с тем берут на себя самоуверенную задачу разрешить судьбу стомиллионного народа. Наконец отвратительно -- по грубости, неправдивости выставляемых мотивов, ужасающей самоуверенности, а главное -- озлобленности.