Эмблематика смысла

В чем смысл эстетики символизма? В чем ее идеологическое оправдание?
Символическое искусство последних десятилетий, взятое со стороны формы, ничем, по существу, не отличается от приемов вечного искусства; в одном случае в новых течениях встречаемся мы с возвратом к забытым формам немецкого романтизма; в другом случае возникает перед нами восток; в третьем случае перед нами видимое возникновение новых приемов; эти приемы при более внимательном рассмотрении оказываются лишь своеобразным сочетанием старых приемов или их большей детализацией.
Символическое искусство, взятое со стороны идейного содержания, не является для нас в большинстве случаев новым; так, например, своеобразная идеология метерлинковских драм1, веяние в них неуловимого, является результатом изучения старых мистиков; вспомним влияние Рюисбрека на Метерлинка2; или -- своеобразная прелесть гамсуновского пантеизма3 есть, в сущности, перенесение некоторых черт таосизма 4 в реалистическое миросозерцание.
Там же, где начинается в современном искусстве проповедь новых форм человеческих отношений, мы соприкасаемся с религиозной идеологией, вряд ли новой, или, как у Ницше, нас встречают попытки практически применить древнюю мудрость к текущему историческому периоду; учение о новом человеке, о грядущей судьбе арийской культуры, призыв к созиданию личности и отказ от выверенных форм морали, -- все это встречает уже нас в древних как мир философских и религиозных течениях Индии.
В этом неослабевающем стремлении сочетать художественные приемы разнообразных культур, в этом порыве создать новое отношение к действительности путем пересмотра серии забытых миросозерцании -- вся сила, вся будущность так называемого нового искусства; отсюда своеобразный эклектизм нашей эпохи; я не знаю, прав ли Ницше, окончательно осудивший александрийский период античной культуры; ведь этот период, перекрещивающий различные пути мысли и созерцаний, является для нас и доныне опорной базой, когда мы , устремляемся в глубину времен; смешав александризм , с сократизмом в одну болезнь, в одну дегенерацию, Ницше обрек собственный путь развития на суровый, ницшеанский суд; то, что создало Ницше таким, каким мы его любим, -- не что иное, как александризм5; не будь он в душе александрийцем, не сказал бы он таких вещих слов о Гераклите, мистериях, Вагнере; и более того, он не создал бы Заратустры 6. Созидая новое, он возвращался к старому.