Йог

Предисловие к повести Человек , являющей собой хронику XXV века.
Иван Иванович Коробкин1 был служащим одного из московских музеев, заведуя библиотечным отделом без малого сорок уже лет.
Летом, зимами, осенями и веснами появлялось бессменно в музейной передней согбенное, старое тело его; летом -- в белом сквозном пиджаке, с преогромнейшим зонтиком и -- в калонгах; зимой -- в меховой порыжевшей енотовой шубе; в обтертом пальто -- мозглой осенью; и весною -- в крылатке.
Чмокая губами и расправляя клочкастую бороду, кряхтел он на лестнице: приподымался медлительно, постепенно осиливая все двадцать четыре ступеньки, ведущие в уже набитое битком посетителями помещение читального зала; раскланивался с обгонявшими его посетителями, которых не знал он и вовсе, но которые его знали давно, разумеется, все.
Проходя в библиотечное помещение и просматривая записки, откладывал их; и -- отмечал карандашиком.
Иногда принимался он озирать сослуживца и отрывал его вдруг от дела произнесением весьма полезных сентенций, напоминающих изречение Ломоносова:
Науки юношей питают2.
При этом же он начинал потирать свои руки, откинувши голову и расплываясь в довольной улыбке; за минуту суровое и сухое лицо его, напоминающее портреты поэта и цензора Майкова3, становилось каким-то сквозным, просиявшим и -- детским:
-- Иконография, молодой человек, есть наука! -- провозглашалось среди гробовой тишины помещения, прилегающего к читальному залу; но когда ж молодой человек, отрываясь от дела, приподымал свою голову, видел он: суровое и сухое лицо, напоминающее портреты поэта и цензора Майкова.
Говорят, что однажды Иван Иванович Коробкин, прогуливаясь по музейному дворику, обсаженному деревцами, воскликнул:
-- Рай, господа, в сущности говоря, ведь есть сад... -- Мы в саду.
-- Собственно говоря, мы в раю...