Два письма Ф. М. Достоевскому

8 июля 1861 г. Москва
Москва, 1861, июля 8.
Милостивый государь
Федор Михайлович!
Честное слово, это не будет фразой, если я скажу Вам, что редко бываю так взволнован и изумлен, как вчера, получив письмо Платона Александровича,1 в котором он описывает мне, как возмутила Вас моя статейка. Я надеюсь, что объяснения мои будут удовлетворительны, потому что мне предстоит говорить только правду. При тех чувствах самого искреннего и глубокого уважения, которое я к Вам питаю, при тех немногих и оставивших во мне приятное впечатление отношениях, в которых мы с Вами были, право, не может существовать и мысли об каких-нибудь намеках на Вас. Хотя у меня нет черновой несчастной статейки, но я как нарочно помню злополучные места, возбудившие недоразумение, и удивляюсь, как тут могли быть какие-нибудь недоразумения? Там стоит: не может пустой фат, унижающий и оскорбляющий, быть поэтом Униженных и оскорбленных . Но, Федор Михайлович, Вы же ведь и написали Униженных и оскорбленных , значит нечего толковать о том, что можно, когда уже это есть на деле. Виновато проклятое неуменье выражаться. Меня, ей-богу, оскорбляет уже эта мысль допустить возможность подобного намека. С какой стати? Откуда я мог какие сведения получить? Неужели можно такие вещи говорить с ветру, со слухов? Единственный человек, от которого я в последнее время слышал об Вас, это Платон Александрович -- всё, что я от него слышал, могло только разно увеличить мое уважение к Вам и подтвердить впечатление, оставленное во мне нашим знакомством.
Но послушайте, Федор Михайлович, Вы, наконец, не признаете во мне здравого смысла или уж я не знаю, что и думать. Писать клевету и посылать ее для напечатания оклеветанному -- что же это такое? А если не для напечатания, то кто же станет несколько рисковать, исписывать, трудиться, чтобы только сказать пустую фразу; пустую, если бы она хоть сколько-нибудь враждебно относилась к Вам. Но это не пустая фраза и относится к Вам только как выражение уважения. Это ведь все равно сказать, что не может быть похожим горькое сладким и выводить из этого оборота, что горькое -- есть сладкое. Но, ей-богу, мне и то тут вот досадно и обидно, что приходится вдруг уверять Вас в моем уважении -- и словно и скверно и я не знаю что! Меня так же бы изумило, если бы кто сердясь и серьезно стал бы мне доказывать, что я стихов не понимаю и к поэзии отвращение чувствую. Нет, это бы меня насмешило, а тут вовсе не до смеху.