О развалинах

Несколько времени, я держался мнения, что люди имеют врожденную склонность к разрушению. Если народ может поднять ненаказанно руки на какой-нибудь памятник, то верно ниспровергнет или испортит его. Я видел в Дрездене, в саду графа Бриля, многие прекрасные статуи, обезображенные, по взятии сего города, прусскими солдатами, которые для забавы стреляли в них из ружей. Чернь большей частью наклонна и к моральному разрушению, то есть, к злоречию  и клевете: она любит поносить всех тех, которые восходят на высшие перед ней степени. Но сей злобный инстинкт не есть природный. Он происходит от неудачи тех людей, которым воспитание внушило честолюбие, а общество одному противится, что и повергает их в отрицательное любочестие. Будучи не в состоянии возвыситься, они стараются всех унизить. Итак в сем случае склонность к разрушению не есть природное побуждение, но следствие бессильного и завистливого властолюбия. Дикие народы разрушают только памятники врагов своих, а свои берегут тщательно. Дикие добрее наших просвещенных,  доказательством сего служит то, что они никогда не злословят соотечественников своих.
Как бы то ни было, склонность к развалинам есть общая всем людям. У нас в садах делают художественные развалины; а дикие любят покоиться меланхолически на берегах моря, особливо во время бурь, или подле шумных водопадов. Большие разрушения представляют новые живописные действия, и сие-то любопытство видеть его, соединенное с лютостью, побудило Нерона зажечь Рим, чтоб насладиться зрелищем великого пожара. Отложив в сторону человеколюбие, сие длинные пламенные языки, которые среди тьмы лижут небо, как говорит Виргилий; вихри  черно-красного дыма, тучи разноцветных искр, алые отражения на улицах, на высоте башен, на поверхности гор и на вершинах отдаленных гор, нравятся не только в натуре, но и даже в картинах и в описаниях.  Сие чувство, не имеющие связи с нашими физическими нуждами, подало повод некоторым философам сказать утвердительно, что душа, будучи ничто иное, как движение, любит все чрезвычайные потрясения. Вот для чего, говорят они, стекается столько народу на площади, где казнят... Правду сказать, сии позорища не имеют ничего живописного. Но сии философы, по примеру многих других, выдали нам парадокс за аксиому. - Во-первых, душа любит столько же покой, сколько и движение. Она есть весьма кроткая гармония, трудно выдерживающая сильные потрясения; и хотя бы она по свойству своему была ничто иное, как движение, то я не вижу для нее необходимости любить то, что угрожает ей и самой разрушением. Лукреций, по мнению моему, гораздо правильнее рассуждает, говоря, что удовольствие, находимое нами в таких зрелищах, рождается от чувствования нашей собственной безопасности.  Мы любим смотреть на бурю с берега и на все бедствия, от которых мы защищены совершенно. По сей же самой причине люди в зимние вечера охотно рассказывают, перед огнем и среди семейства своего, страшные повести о мертвецах, разбойниках, путешественниках, заблудившихся в дремучих лесах и проч. Чувство собственной безопасности производит еще то, что добродушные впрочем люди любят видеть трагические представления, читать описания кровопролитных сражений, кораблекрушения и опустошения областей. Спокойствие и бесстрашие мещанина усугубляется от опасности воина, мореходца, или придворного.  Сей род удовольствия происходит от нашей физической бедности; но в нас есть еще другое благороднейшее чувство, которое заставляет любить развалины, независимо от живописных действий и собственной безопасности: я разумею, чувство божества, которое всегда примешивается к нашим меланхолическим ощущениям и составляет главную их прелесть. Я постараюсь представить читателям некоторые впечатления, производимые над развалинами. Сия материя очень нова и богата;  но время и силы мои не дозволяют мне в нее углубится: однако ж скажу о ней слова два, для оправдания, как умею, рода человеческого.