Алексей Петрович Ермолов и его кебинные жены на Кавказе 1816-1827 гг.

Если мы задаемся мыслью изучить какой-либо вопрос, взятый из нашей общественной жизни или выхваченный из области науки, то изучение это явится законченным тогда только, когда занимающий нас вопрос подвергнется рассмотрению во всех его оттенках. Малейшая недомолвка останется навсегда пробелом в ущерб к целому. Вот почему и при составлении характеристики той или другой личности, имевшей неотразимое влияние не только на обыденную жизнь общества, среди которого она действовала, но и на самый склад установившихся в том обществе понятий, таковая будет вполне исчерпана только при изучении всех сторон данной личности, не исключая нравственной.
Я сделал эту оговорку не без цели. Судя по заголовку настоящей статьи, читатель, весьма естественно, мог бы заподозрить меня в желании посягнуть на добрую память человека, которого имя составляет гордость России. Нет, я, напротив, хочу доказать, что Алексей Петрович Ермолов и в отношении своих нравственных принципов стоял на подобающей ему высоте, составляя и в этом случае редкое и отрадное исключение.
О нем сохранился на Кавказе следующий рассказ:
Живя в Тифлисе, Алексей Петрович имел привычку по утрам, около 7 часов, отправляться на прогулку, в старом мундире, полосатых шароварах, с дубиной и неразлучным с ним бульдогом. Однажды, при выходе из дома, он заметил, что его конвойные казаки выпроваживают двух грузинок в чадрах. Остановив казаков, Ермолов подошел к грузинкам и спросил, что им нужно? Одна из просительниц оказалась старухой, другая же, откинув чадру, -- молоденькой, редкой красоты девушкой. Кровь, -- рассказывал Алексей Петрович, -- во мне разыгралась, и нужно было много силы воли, чтобы совладать с собою. Приняв из рук старухи прошение, я объявил ей: Прошение беру и сделаю по нем все, что могу; но приказываю в другой раз мне не попадаться на глаза, иначе вышлю из города . Грузинки, само собой разумеется, меня не поняли, но я тут же приказал случившемуся при этом переводчику Алиханову передать им смысл моих слов; прошение же передал секретарю Устимовичу, сказав ему: Вот прошение; я не знаю от кого оно; прошу тебя дать по нему полнейшее удовлетворение и затем объявить просительнице, чтобы она избегала со мною всякой встречи .