Переезд от с. Топчи в Куткаши

14 апреля 1834.
Колыбельного иноходью шла моя лошадь, и сердце вздремало, зыблясь на вешних звуках и ароматах. Глазами я бродил кругом, но память летала над минувшим; память занесла меня в дебри Сибири, на дикий берег Лены.
Я поднял голову: надо мной склонялось шатром унылое полярное небо; передо мной тянулась цепь Кангаласского Камня, возникали его хребты, щетинясь кедрами и сосной, как стада огромных дикобразов. С ружьем за плечами, задумавшись, стоял я верхом на берегу одного из пустынных озер, дремлющих вечно у подножия якутских предгорий, стоял очарованный дикою поэзиею северной природы. То было в сентябре месяце, но уже при начатках зимы. Лист пал или падал, с жалобным шорохом отрываемый ветром от родных веток. Нагие березы и тальники дрожали, казалось, от холода и теснились в частые купы. В облаках, чуть видимы, неслись клиновидные вереницы запоздалых, усталых гусей, летящих к новому лету юга, -- неслись, роняя на ветер печальные крики. Далекий город за густой занавесой тумана то возникал со своими башнями и колокольнями, то испарялся, будто мечтание сна. Слева из одной пади вился дымок белою струйкою -- верно, с юрты бедного якута, -- и он был единственным признаком человека в пустыре, где дорогу никогда не резало колесо, а землю -- орало; все, кроме этого дыма, было мертво и пусто кругом; вопрос остался бы там без ответа, клик -- без отголоска.
И вот облака стали падать клубами ниже и ниже, будто серые волки, отряхая дождь с мохнатой шубы. Он сеялся мелкими зернами, и тихо, тихохонько падал туманом, не возмущая поверхности озера, не колебля сухого листа, который обнизывал он изморозью. Вдруг пахнул ветерок из ущелия, и там, где за миг волновались полупрозрачные пары, летал и плавал уже белый снежок, легкий, чистый, блестящий, будто пух прямо с крыльев ангела, не померклый еще от прикосновения к земле. Он порхал, он кружил, он вился и вздымался опять, будто не решаясь расстаться с воздухом, будто не хотя упасть на болото. Еще повев ветерка, еще взор; и все изменило вид, все засияло: косвенные лучи солнца пронзили облако и зажгли снежный туман яркими полосами. Казалось, Млечный Путь со своими мириадами звезд просыпался с неба или солнце вылилось из него цветами северного сияния! Кристаллы инея, перемешанные с каплями дождя, то сверкали золотом и пурпуром в оранжевой струе света, то померкали яхонтами в фиолетовой полосе; и вновь загорались и опять гасли. Каждое дыхание холода из пасти ущелия заставляло бледнеть этот поток замерзающего воздуха и оживляющего света; каждый прилив лучей растоплял снег в алмазные искры, между тем как золотые нити от облаков до земли сновались и перевивались. Наконец начало оцепенения перемогло: мгла задушила небосклон, все померкло. Снег уже падал хлопьями, опушая вместо листьев деревья и прибрежный тростник озера, тусклого как свинец. Вот две дикие утки, свистя крыльями, пали на него. Я осторожно снял с плеча ружье, нацелил и бац с седла... Выстрел сверкнул и грянул глухо, на середине озерка, взрытого дробью, трепетались несчастные пташки... -- Пиль, Нептун!