Последняя станция к Старой Шамахе

Чертовская дорога -- божественные виды! Я уплачен с лихвой за все труды и опасности.
Перед закатом солнца примчался я в небольшую деревушку, -- имя ее стерлось, -- последний мензиль1 к Шамахе. Нигде до сих пор не встречал я таких бедных мазанок и землянок: ни деревца подле дома, ни садика кругом деревни; должно быть, жители в летние жары откочевывают в горы. Впрочем, в Азии не то, что в России: близость больших городов не обогащает, а нищит селения. Надо гонцу коня? -- взять из подгородной. Надо беку или назиру курочку или барашка? -- послать в подгородную. Надумали вместе погулять на свежем воздухе? -- едем в подгородную. Окружные селенья платили дань и гневу и радости правителя области. Никто не смел сказать: Я завтра на своей арбе еду в лес за дровами или: Дочь моя сегодня будет твоей женою . У селянина не было ничего верного, кроме палок и податей; но зато уже палки и подати падали на него без счета и без завета. И между тем кавказцы вздыхают по старине! То-то было золотое времечко! -- говорят они. О люди, люди! Когда и где уживетесь, помиритесь вы с настоящим?..
Ущелье расходится здесь долиною. По ней увертывается от взоров речонка. Окружные горы уже не обрывисты, как слог Державина, а закруглены, как стихи Языкова. Много яркой зелени -- и нигде ни дуба, ни скалы. Лишь кое-где пролетные облака случайно бросают поэзию на какую-нибудь вершину. О, я теперь избалован природою, как счастливый любовник, причудлив, как знатный барин: я и глядеть не хочу на обыкновенное.
Стада, с блеянием и ржанием, возвращались с паствы. Народ в кружку спорил и шумел за очередь; я, раскинувшись на бурке, спокойно курил трубку и попеременно затягивался то сладким дымом Америки, то чистым вечерним воздухом Азии. Почти нагие ребятишки прыгали около меня; подалее, ворча с недоверчивостью, огромные собаки обнюхивали пришельца; еще далее женщины черпали большими кувшинами воду и возвращались, поставя их на голову. Все звенья природы, начиная от мыслящего существа до бесчувственного камня, звучали какою-то младенческою, библейскою простотою. Только здесь, только на Востоке поймете вы картины и обычаи книг Ветхого Завета. Иероглиф станет для вас буквою, загадка -- живым словом.