Сергей Михайлович Соловьев

4 октября 1855 года скончался Грановский, 4 октября 1879 года скончался Соловьев. Но не одним только случайным совпадением цифр эти два имени соединяются в памяти учеников того и другого; они соединяются преимущественно воспоминанием о том блистательном времени Московского университета, когда он был центром умственной жизни не одной Москвы, но и всей России. Для людей другого поколения может показаться странным сопоставление блестящего, остроумного, живого Грановского с сосредоточенным, как бы, как бы суровым Соловьевым, с Соловьевым, которого общество привыкло считать представителем строго ученого, фактического знания, главою школы, основывающейся исключительно на архивных документах. Этот взгляд общества и мешает оценить Соловьева как следует, оценить его с той стороны, с которой он сам желал быть ценимым, которою он сам дорожил. Помню, раз, в заседании Археографической Комиссии, собравшемся у покойного А.С. Норова, говорили о трудах одного очень уважаемого ученого, который любил выводить свои мысли из полного собрания фактов и печатал свои работы вполне в том виде и порядке, как он вел их. Соловьев сказал при этом: У кого нет черновых тетрадей, да кто же их печатает . В другой раз, бывши у него, я упомянул -- в разговоре о недолговечности ученых -- об одном русском научном деятеле, который сохраняет свежесть и в преклонных летах и которого труды еще фактичнее. Разве это наука? -- заметил на это Соловьев. Для него, как и для Грановского, -- в этом их самое большое сходство, -- история была наука, по преимуществу воспитывающая гражданина. Для того и для другого поучительный характер истории заключался не в тех прямых уроках, которыми любила щеголять историография XVIII века и которыми богаты страницы Карамзина, где выставляются герои добродетели, как на Монтионовских состязаниях, в пример для подражания, чудовища порока, как спартанские пьяные илоты, в образец того, чего следует избегать; нет, ни тот, ни другой из этих незабвенных профессоров не считал историю зеркалом добродетели , но каждый из них имел в виду другую цель; они старались воспитать в своих слушателях сознание вечных законов исторического развития, уважение к прошлому, стремление к улучшению и развитию в будущем; они старались пробудить сознание того, что успехи гражданственности добываются трудным и медленным процессом, что великие люди суть дети своего общества и представители его, что им нужна почва для действия; не с насмешкою сожаления относились они к прошлому, но со стремлением понять его в нем самом и в его отношениях к настоящему: Спросим человека, с кем он знаком, и мы узнаем человека; спросим народ об его истории, и мы узнаем народ . Этими словами Соловьев начал свой курс 1848 года, когда я имел счастье его слушать: в истории народа мы его узнаем, но только в полной истории, в такой, где на первый план выступают существенные черты, где все случайное, несущественное отходит на второй план, отдается в жертву собирателям анекдотов, любителям курьезов и раритетов . Кто так высоко держал свое знамя, тот верил в будущее человечества, в будущее своего народа и старался воспитывать подрастающие поколения в этой высокой вере. С этой-то воспитательной целью такие профессора держались преимущественно общих очерков, где в мелочах не теряется общая мысль. Таким был всегда характер курсов Грановского, таким постепенно делал свой курс Соловьев; но и на первых своих шагах в университете он уже давал много места общим соображениям и выводам. Соловьев умел ценить Грановского: Вы блистательно представили французские общины, -- говорил он на докторском диспуте Грановского, -- которые расцвели пышным цветом на страницах Августина Тьерри и засушены в гербариях немецких ученых . Но не одно это роднит двух этих наших наставников: сознание тесной связи между прошедшим и настоящим, сознание долга растить в настоящем будущее побуждало их с сердечным интересом относиться к событиям настоящего. Листок современной газеты, -- говорил Грановский, -- так же дорог для историка, как хартия летописи . Соловьев, живя в мире прошлого, умел скорбеть и о невзгодах настоящего и радоваться его радостям: никогда не забуду я той глубокой скорби, с которой он говорил о наших неудачах в Крымскую войну, что тогда далеко не было общим явлением в среде нашей интеллигенции. Теперь вам понятно, почему я начал свои поминки о Соловьеве сравнением его с Грановским, с которым так странно соединила его случайность кончины в один день. Перейдем же к беглому очерку жизни и деятельности Соловьева.