Теория культурно-исторических типов

У книгъ есть своя судьба , давно уже сказалъ римскій поэтъ. Вѣрность этихъ словъ, какъ нельзя болѣе, подтверждается книгою, о которой мы теперь намѣрены говорить. Россія и Европа покойнаго Н. Я. Данилевскаго не новость въ русской литературѣ: въ 1869 г. она была напечатана въ мало распространенномъ журналѣ Заря , а въ 1871 г. явилась въ отдѣльномъ изданіи. Это изданіе напечатано было въ 1.200 экземпляровъ и только недавно распродано вполнѣ. Стало-быть, смѣло можно сказать, что сочиненіе Данилевскаго, котораго въ Австріи зовутъ апостоломъ славянства , едва извѣстно въ Россіи; къ этому слѣдуетъ еще прибавить, что критики, говорившіе о немъ, съ трогательнымъ единодушіемъ, не смотря на различіе партій, отзывались равно неблагосклонно {За исключеніемъ статьи H. Н. Страхова въ 3арѣ потомъ перепечатанной въ Извѣстіяхъ Слав. Благотворит. Общ. и нынѣ въ предисловіи въ новому изданію Россіи и Европы .}. Стало-быть, для русскихъ литераторовъ (почти безъ исключеній) существуетъ пунктъ, на которомъ они всѣ сходятся. Пунктъ этотъ -- какъ ни страннымъ кажется такой фактъ -- отрицаніе возможности самостоятельной русской или скорѣе всеславянской культуры. Какъ противна русской интеллигенціи мысль о возможности такой культуры, можно убѣдиться `и теперь, и даже не въ статьяхъ обыкновенныхъ журнальныхъ писателей, а въ статьяхъ людей, отъ которыхъ можно было бы ожидать и большей глубины, и большей проницательности.
Причину такого страннаго явленія, не безъ основанія, видятъ въ исторіи Россіи за послѣднія двѣсти лѣтъ. Соловьевъ замѣчаетъ, что со времени Петра мы вступили изъ періода чувства въ періодъ мысли, т. е. отъ цѣльнаго инстниктивнаго творчества перешли къ сомнѣніямъ, повѣркѣ, критикѣ. Сомнѣніе, критика, повѣрка обратились прежде всего на свое, на старое. Очевидно, что за этимъ увлеченіемъ должно было послѣдовать обращеніе той же критики на чужое, переборъ началъ этого чужаго; но этотъ періодъ былъ еще далеко, онъ едва начинается на нашей памяти и не только еще не господствуетъ въ общественномъ сознаніи, но даже выдерживаетъ страшную борьбу. Все это понятно, и такъ и должно было быть. Человѣкъ въ юности увлекается внѣшностью, внѣшностью увлекаются и юные народы. Говоримъ народы, хотя въ данномъ случаѣ увлеченіе касается только общества (т. е. интеллигенціи); но общество представляетъ собою движущуюся часть народа, а остальная часть является хранительницею непочатыхъ силъ. Благо той странѣ, которая имѣетъ у себя такое сокровище, залогъ долгаго будущаго развитія. Такое сокровище выпало и на нашу долю: въ то время, какъ общество наше все болѣе и болѣе проникалось завѣтомъ Ремигія Хлодвигу и стремилось сожигать то, чему поклонялось, и поклоняться тому, что сожигало, народъ крѣпко держался за свою старину. Общество, прислушиваясь къ голосу своихъ передовыхъ людей, употребляло умственныя силы на борьбу съ невѣжествомъ, на изученіе Европы, а народъ все болѣе и болѣе отклонялся отъ него, не сознавая ясно, но чувствуя инстинктивно, что за кажущимся невѣжествомъ кроются настоящія живыя силы. Въ XVIII в. служилое сословіе объединяется названіемъ шляхетства (самое имя показываетъ, съ какой стороны идетъ починъ), измѣненнымъ скоро на старо-русское названіе дворянства. Дворянству этому Екатерина дала важную политическую роль: въ его руки передано было мѣстное самоуправленіе. Освобожденное отъ обязательной службы, одаренное правами, оно въ значительномъ числѣ осталось на мѣстѣ, и явилось мѣстное общество, которое разносило по провинціи то, что прежде собиралось въ столицѣ, ибо дворянство мало по малу становилось просвѣщеннымъ сословіемъ на ряду съ духовенствомъ, съ тою разницею, что духовенство держалось въ основѣ типа славяно-греко-латинской академіи, а дворянство все болѣе и болѣе проникалось просвѣщеніемъ европейскимъ, т. е. въ то время исключительно французскимъ. Шляхетскіе и магнатскіе идеалы, заимствованные изъ Польши, уступили мѣсто французскимъ аристократическимъ, въ особенности тогда, какъ революція выкинула къ намъ массу эмигрантовъ, ставшихъ или образцами, или учителями нашего дворянства. Что было болѣе образованнымъ или почитало себя таковымъ, то проникалось началомъ энциклопедистовъ; обрывки ихъ ученія достигали и до Фонвизинскаго Иванушки. Оплотомъ противъ энциклопедистовъ явилось тоже западное ученіе -- масоновъ. Русское все болѣе и болѣе сосредоточивалось во внѣшней государственности. Мало по малу получала преобладаніе мысль о спасительности европейской цивилизаціи. Карамзинъ усомнился въ своихъ надеждахъ на вѣкъ просвѣщенія и, погрузившись въ исторію, вынесъ оттуда драгоцѣнное предчувствіе національныхъ, началъ, но и онъ не обладалъ яснымъ ихъ сознаніемъ. Кругомъ же господствовалъ полный европеизмъ; общехристіанство, идеалы европейскіе: консервативные, либеральные, переводы на русскій языкъ французскихъ кодексовъ, административныя нововведенія на французскій ладъ и т. д. Событія конца 1825 г. показали необходимость стать на національную почву; идутъ попытки въ этомъ родѣ: символомъ ихъ служитъ такъ называемая тоновская архитектура, то -- да не то. Въ ту пору выростаетъ, какъ протестъ противъ неловкихъ попытокъ, уже сознательный европеизмъ -- западничество, которое, примѣшиваясь къ реформамъ послѣдующаго времени, дѣлаетъ не совсѣмъ точными знаменитыя слова адреса, поданнаго Императору Александру И отъ раскольниковъ: въ новизнахъ твоихъ старина наша слышится , и дѣйствительно, старина далеко неполно и неточно возстала въ этихъ новизнахъ. Русской землѣ предлежала и предлежитъ громадная и трудная задача: сознать основы своего бытія, отдѣливъ ихъ отъ всей своей многовѣковой исторіи, и на нихъ воздвигнуть новое зданіе своей цивилизаціи. Какой выходъ указываетъ нашъ авторъ, скажемъ впослѣдствіи, а теперь на прежнее возвратимся , по выраженію лѣтописи. Рядомъ съ западниками образовалась новая школа славянофиловъ. Эти приснопамятные дѣятели были первыми носителями настоящаго русскаго сознанія. Ихъ проповѣдь, часто останавливаемая и раздававшаяся, по условіямъ тогдашнимъ, не вполнѣ ясно (прибавимъ, что и сами они росли и мужали), была долго непонятна; ихъ обвиняли въ старовѣрствѣ, т. е. именно въ томъ, чего у нихъ не было. Изъ нихъ никто не думалъ возвращаться къ старинѣ въ томъ видѣ, въ которомъ она существовала; имъ нужно было уяснить основныя начала; но этого не понимала публика, постоянно смѣшивающая основное съ случайнымъ. Несчастное совпаденіе проповѣди славянофиловъ съ господствующимъ настроеніемъ, совпаденіе чисто внѣшнее, препятствовало обществу оцѣнить ихъ начала; къ тому же, были и такіе писатели, которые, подъ видомъ защиты основныхъ русскихъ началъ, защищали существующее. Рядъ недоразумѣній, возбужденныхъ этимъ грустнымъ временемъ, завершился крымской войной. Патріотизмъ государственный былъ возбужденъ; героическая защита Севастополя -- одна изъ лучшихъ страницъ русской исторіи; но смыслъ войны былъ теменъ, чего уже никакъ нельзя сказать о войнѣ 1877--78 г. За Парижскимъ миромъ наступила пора реформъ; славянофилы приняли въ нѣкоторыхъ изъ нихъ живое участіе; но и тогда ихъ ученіе не сдѣлалось господствующимъ, во многомъ и во многомъ отразилось наше европейничаніе. Трудно разбираться въ современной исторіи, трудно безпристрастно относиться къ ея явленіямъ, но нельзя не признать того, что успѣхи народнаго самосознанія все еще не довольно значительны, и насажденное славянофилами еще недостаточно пустило корни. Славянофилы смотрятъ на міръ широко, въ основѣ ихъ воззрѣній лежитъ знакомство съ Европою и критическое отношеніе къ ней; западники продолжаютъ критически относиться только къ явленіямъ русской жизни. Вновь народившееся народничество слишкомъ узко понимаетъ народность, и едва-ли не слѣдуетъ. считать его порожденіемъ западничества, ибо идеалы его новаго ничего не представляютъ. Книга Данилевскаго, представляющая собою систематизацію славянофильскаго воззрѣнія, основанную на широкомъ образованіи и проведенную глубокимъ умомъ,-- должна служить поворотнымъ пунктомъ въ движеніи русскаго самосозванія, когда наконецъ съ нею ближе ознакомятся мыслящіе русскіе люди и рѣшатся изучать ее безъ всякихъ предубѣжденій. Собираясь говорить о ней, мы считаемъ однако нужнымъ сдѣлать еще небольшое предисловіе.