Няня

О старой няне моей Ульяне Федоровне я сохранил самое ясное, самое сердечное воспоминание; не знаю, можно ли так любить родного сына, как она любила меня. У нее когда-то были и свои дети и внуки, но всех их отнял у нее Бог: кто умер ребенком, кого убили на войне, а один, любимый внук ее, во время пожара Москвы пропал без вести. Но бедная няня никогда не теряла надежды его увидать; грустно было смотреть на старушку, когда, бывало, зазвенит у крыльца колокольчик, как она выбежит в сени посмотреть, не ее ли это Петруша приехал.
Няня жила в теплой, уютной светелке, на полках которой всегда стояли банки с вареньем, ящики с постилой, а на окнах бутылки с наливками, которые она приготовлять была большая мастерица. Старушка была не грамотная, а потому и приглашала к себе по вечерам нашего конторщика Тимофея читать ей духовные книги, в которых, я думаю, ни он, ни она и десятой доли не понимали. Из романов, помнится, я видел у нее только один: Лолота и Фанфан, сочинение Дюкре дю Мениля, роман, который она называла по своему: Ланета и Фантан; да еще какую-то книжку, с полу-оторванным заглавным листом, на котором оставалось только: у Люби, Гария и Попова. В светелке ее сенные девушки плели кружева; няня страстная охотница до музыки, заставляла их петь, и кружевницы, постукивая в лад звонкими, деревянными коклюшками, пели песни, а старушка им в полголоса подпевала; песни эти большею частью были заунывные, в особенности одна, от которой я заливался горькими слезами. Стихи этой песни я забыл, но содержание, как теперь, помню: это кто-то, потеряв предмет своей любви, выстроил себе домик о четырех окнах: посмотрит в одно окно, увидит море синее; посмотрит в другое, - увидит пески зыбучие; посмотрит в третье, --  увидит леса дремучие; а в четвертое посмотрит, увидит могилку, а на могилке растет репейничек. Куда как жалко!
Раз, в ослепительный зимний морозный день, смотрю я в окошко няниной светелки и - Боже мой! что я вижу! прямо под окном стоит человек в одной рубашке и портах, босой, с огромным картузом на голове, и крестится на нашу церковь. Я опрометью бросаюсь на двор, куда уже успела высыпать вся наша дворня, и отец мой стоит на крыльце и приказывает вести юродивого скорее в дом и на всякий случай ставить самовар. Вошел юродивый в залу и долго крестился на образ, не снимая с головы своего странного картуза; помолившись, он поклонился на все четыре стороны и сказал: -- извините, бояре, что шапки перед вами не ломаю; я и перед святыми образами в ней стою.