Ужин художников в 162* году

(Посвящается ваятелю Н. А. Рамазанову).
162 года, в прекрасный октябрьский день, веселая толпа молодых людей, которых по костюму тотчас же можно было признать за иностранных художников, стояла на красивой пристани la Ripetta, в Риме, и ждала парома, который только что отчалил к ним от противоположного берега Тибра. Эта живописная толпа намеревалась, по римскому обычаю, заплатить дань октябрю, то есть провести время где-нибудь в остерии за заставой {Октябрь, в который собирают виноград в Италии, посвящен в Риме гуляньям по окрестностям.}.
Главой этого веселого общества был человек лет тридцати. Взгляну в на него, нельзя было не улыбнуться: маленький, с огромною головою, горбатый спереди и сзади, как полишинель; с кривыми длинными руками и ногами, но с умным, светлым лицом, несколько вытянутым, как у всех горбунов, и с большими, прекрасными глазами, блиставшими веселостью и добродушием. Усы его были взъерошены, длинная бородка расчесана опахалом; он был драпирован черным плащом, а на голове у него был красный бархатный ток с белым пером.
Этот оригинал не умолкал ни на минуту и заставлял товарищей смеяться до упаду.
-- Ах, Бамбоччио! -- сказал, с усилием переводя дух (так он устал хохотать), молодой человек, едва вышедшей из отрочества, в охотничьей куртке и с ружьем на плече: -- клянусь Бахусом! Если бы я. был молоденькой и хорошенькой девушкой, я бы в тебя влюбился по уши, несмотря на то, что ты похож на обезьяну.
-- Пуссинино {Пуссинино (маленький Пуссен) -- прозвище Гаспра Дюге, любимого ученика Пуссена.} прав, -- сказал старый художник почтенной наружности и еще красивый собой. -- В друга Бамбоччио можно влюбиться; вглядитесь в его лицо, может ли быть что-нибудь умнее и добрее!
-- Ну, не всегда, папа Пеленбург! -- ответил кто-то из художников. -- Когда он, прошлый год, дрался на шпагах с синьором Спада, за то, что тот при нем дурно отозвался о Пуссене, --  ведь я был у него секундантом, -- у Бамбоччио было такое выражение в лице, что мне самому становилось страшно...