Старые романисты и новые Чичиковы

(Дымъ. Соч. Ив. Тугенева. изд. Салаевыхъ. М--ва, 1868 г.).
Умѣть замолчать во время, найти въ себѣ столько нравственной силы, чтобы остановиться тамъ, гдѣ оканчивается полезная дѣятельность писателя -- это не маловажная услуга со стороны честнаго и талантливаго беллетриста, какимъ мы привыкли считать г. Тургенева. Эта услуга будетъ тѣмъ значительнѣе, чѣмъ обширнѣе вліяніе писателя на то общество, которому онъ служитъ. Если гг. Крестовскій и Авенаріусъ проживутъ по сту лѣтъ и напишутъ по сту томовъ своихъ Трущобъ и Повѣтрій, мы можемъ совершенно спокойно отнестись къ этому патологическому явленію, и пожалѣть развѣ только о томѣ, что человѣческая тупость не нашла себѣ болѣе скромнаго примѣненія. У литературной критики нѣтъ ничего общаго съ такими произведеніями, которыя предлагаются публикѣ, какъ возбуждающее средство, въ родѣ настоя мухомора. Но критика не можетъ и не имѣетъ права оставаться равнодушной къ писателю, который болѣе двадцати лѣтъ шелъ въ первомъ ряду своего поколѣнія, и если не онъ указывалъ ему путь къ лучшему будущему, то, по крайней мѣрѣ, онъ угадывалъ и помогалъ разчищать этотъ путь вмѣстѣ съ другими болѣе сильными дѣятелями. Къ такому писателю критика должна относиться съ величайшимъ вниманіемъ и безукоризненной честностію. Она обязана зорко слѣдить за всѣми нравственными движеніями автора, и каждую минуту имѣть готовый отвѣтъ на вопросъ: кому и чему служитъ этотъ авторъ? Куда клонятся его симпатіи и антипатіи, и въ чемъ заключается его значеніе для переживаемаго нами времени? Съ того момента, какъ писатель разошелся съ лучшими стремленіями своей эпохи, пересталъ понимать общественныя потребности ея, онъ умеръ для насъ безвозвратно. Это именно та поворотная и роковая точка, на которой всего лучше остановиться и бросить свое перо, какъ болѣе никому ненужное. Какъ двумъ веснамъ не бывать въ году, такъ въ дѣятельности писателя не бывать молодости и искренности мысли послѣ старости и смерти ея. Конечно, прежній авторитетъ еще долго можетъ обманывать какъ самого писателя, такъ и его поклонниковъ, но это запоздалое обаяніе есть ничто иное, какъ искуственное отраженіе давно потухшаго свѣта; тамъ, гдѣ тлѣніе коснулось живого существа -- свѣжесть болѣе невозможна. Его могутъ читать и перечитывать, шарлатанъ-издатель будетъ пользоваться имъ, какъ модной вывѣской за первыхъ страницахъ своего журнала, какъ на мѣщанскихъ свадьбахъ пользуются параднымъ присуствіемъ офицера, но это вовсе не значить, чтобы имъ былъ дѣйствительно нуженъ своему времени и поколѣнію. Его дѣятельность давно окончена, но его имя еще долго можетъ ослѣплять своимъ прежнимъ блескомъ.