Педант о поэте

Н. Котляревский. М. Ю. Лермонтов: Личность поэта и его произведения. Второе издание. 1905.
Лермонтов -- писатель, которому не посчастливилось ни в количестве монографий, ни в истинной любви потомства: исследователи немножко дичатся Лермонтова, он многим не по зубам; для большой публики Лермонтов долгое время был (отчасти и есть) только крутящим усы армейским слагателем страстных романсов. Свинец в груди и жажда мести принимались как девиз плохенького бретерства и армейщины дурного тона. На это есть свои глубокие причины, и одна из них в том, что Лермонтов, рассматриваемый сквозь известные очки, почти весь может быть понят именно так, не иначе. С этой точки зрения Лермонтов подобен гадательной книге или упоению карточной игры; он может быть принят как праздное, убивающее душу суеверие или такой же праздный и засасывающий, как среда , большой шлем .
Только литература последних лет многими потоками своими стремится опять к Лермонтову как к источнику; его чтут и порывисто, и горячо, и безмолвно, и трепетно. На звуки Лермонтова откликалась самая ночная душа русской поэзии -- Тютчев, откликалась как-то глухо, томимая тем же бессмертием, причастностью к той же тайне. Ей эти звуки были страшны, как память детских лет , как страшны песни про родимый хаос . Пушкин и Лермонтов -- слышим мы все сознательней, а прежде повторялось то же, но бессознательно: если не Лермонтов, то Пушкин -- и обратно. Два магических слова -- собственные имена русской истории и народа русского -- становятся лозунгами двух станов русской литературы, русской мистической действительности. Прислушиваясь к боевым словам этих двух, все еще враждебных станов, мы все яснее слышим, что дело идет о чем-то больше жизни и смерти -- о космосе и хаосе, о поселении вечно радостной Гармонии (супруги Кадмоса -- Космоса, основателя городов) на месте пустынном, окаянном и хладном, -- ее, этого вечного образа лермонтовской любви.
Чем реже на устах, -- тем чаще в душе; Лермонтов и Пушкин -- образы предустановленные , загадка русской жизни и литературы. Достоевский провещал о Пушкине -- и смолкнувшие слова его покоятся в душе. О Лермонтове еще почти нет слов -- молчание и молчание. Тут возможны два пути: путь творческой критики, подобной критике г. Мережковского, или путь беспощадного анатомического рассечения -- метод, которого держатся хирурги: они не вправе в минуту операции помыслить о чем-либо, кроме разложенного перед ними болящего тела.