Пламень

Книга, озаглавленная Пламень , не может быть отнесена ни к какому роду литературных произведений; это - ни роман , ни повесть , ни бытовые очерки , хотя есть признаки и того, и другого, и третьего; книга не только литературно бесформенна, она бесформенна во всех отношениях.
И, однако, ее нельзя обойти молчанием. Пламень - не проба пера обещающего автора ; он не принадлежит к исканиям более или менее мятежных молодых людей, не могущих решить определенно, писать им стихи и романы или поступить в департамент; автор Пламени - никто, книга его - не книга вовсе; писана она чернилами и печатана типографской краской, но в этом есть условность; кажется, автор прошел много путей для исполнения возложенной на него обязанности, обязанности не личной, а родовой, где-то в глубине веков теряющейся, и теперь выбрал путь книжный . Если же и этот путь не приведет к цели, он будет искать других путей; если не найдет их он, то найдет их следующий за ним, может быть еще не родившийся, тот, кто будет звеном того же от начала Руси и до конца ее тянущегося рода хлеборобов . Вот в чем сила Пламени , и вот отчего молчать о нем не приходится.
Роду хлеборобов, которые исполняют этот завет, не будет конца, пока не разрешится самое сокровенное и самое страшное дело в России.
Поэтому книга Карпова посвящена пресветлому духу отца, страстотерпца и мученика, сожженного на костре жизни ; плохая аллегория, суконный язык и... святая правда.
Карпов не видит в русской жизни ничего, кроме рек крови и моря огня: страсть, насилия, убийства, казни, все виды мучительств душевных и телесных - это фон повести; на таком фоне борются два начала: начало тьмы, сам дьявол, помещик, камергер-деторастлитель Гедеонов, который сам себя называет железным кольцом государства ; и начало света, хлыст Крутогоров, который сквозь мрак и страдание идет к Светлому Граду. Все остальные лица - мужики, хлысты, злыдота , колдунья, светлая девушка, монахи, родственники камергера и пр. - такие же олицетворенные начала : не лица, а отпрыски двух родов, светлого и проклятого. Карпов не может видеть иначе: кровь и огонь только и стоят у него в глазах.