Последняя депеша

Раздавалось только прерывистое дыхание в полутемноте покоя, где лежал тяжелобольной. Лампочка с абажуром, скрытая в углу, вбок от кровати, завешанной шерстяною материей, еле досылала свет до лица девушки, следившей за дыханием больного. Она стояла у нижней спинки кровати и облокотилась на нее одним локтем.
Сквозь окна без двойных рам и спущенные гардины глухо доносился гул людной улицы огромного города. В камине тлел кокс. По углам комнаты начинало холодеть.
На ночном столике склянки, пузырьки, коробочки, стакан, ложечка -- все перепуталось и говорило о быстрой смене средств за какие-нибудь три-четыре дня.
Не раньше, как в среду, -- шел четвертый день, -- отец этой девушки вернулся вечером с публичной лекции, на бульварах, был возбужден, много и оживленно разговаривал, -- как всегда; у них сидели гости, и только, к самому концу вечера, сказал, что на лекции была ужасная духота и его немного прохватило при выходе.
Ночью открылся сильный жар. На другой день утром стало мучить колотье в правом боку. Кашель, удушье, а потом и бред указывали на воспаление. Как раз приехал днем тот доктор, большая знаменитость, что заезжал, раз в неделю, к ней. Она только что оправилась перед тем от нервного расстройства. Доктор был знаменитостью собственно по нервным и душевным болезням. Он стал лечить и отца.
Опасность сказалась с первого же утра. Доктор не произнес еще названия болезни, но она уже догадывалась, что это воспаление легких, или, по крайней мере одного правого, где было самое сильное колотье.
Дома никто головы не терял. Две ее меньшие сестры: постарше -- от одной с нею матери, а другая -- девочка -- от мачехи, хотели чередоваться с нею и с мачехой около больного, но он их усылал.
Маленькая сестра с первого дня была недовольна тем, как знаменитый доктор начал лечить отца.
-- Он не должен был браться! -- строго говорила она. -- Он знает хорошо совсем другие болезни. Что он такое сделал? Сейчас поставил банки! Разве ставят банки? Это при Мольере так лечили: пускать кровь!