Товарищеские воспоминания о П. И. Якушкине

Намѣтимъ кое какія черты Якушкина, съ которымъ столько петербуржцевъ встрѣчалось на литературныхъ перепутьяхъ. Прошу вопервыхъ припомнить, что исторія Павла Ивановича, съ бывшимъ псковскимъ полиціймейстеромъ Гемпелемъ, была сигнальной ракетой обличительнаго періода русскаго прогресса. Можно даже сказать: грянула Якушкинская эпоха! Умеръ П. И. и многіе-ли, оглянувшись назадъ, вспомянутъ, какъ слѣдуетъ, его псковскую одиссею, которая исполнила г. Каткова гражданскаго негодованія и питала цѣлый годъ либерализмъ Русскаго Вѣстника первой манеры. Тогда (и давно-ли это?) Якушкинъ, въ своемъ потертомъ зипунѣ и засаленныхъ плисовыхъ шароварахъ, былъ символъ, знамя, стягъ, синтезъ настоящаго времени, когда и проч. И какъ кончилъ!.. П. И. отправился въ 1864 году на нижегородскую ярмарку изучатъ жизнь пловучаго населенія, стекающагося къ Макарію. Какъ уже онъ его изучалъ -- это другой вопросъ; но случилось ему въ ресторанѣ извѣстнаго Никиты Егорова обмолвиться. Никита Егоровъ, (сдѣлавшійся еропейской извѣстностью, его вы найдете и въ гидахъ Бедекера)-- туземный нижегородскій продуктъ. Мѣстные господа , пользуясь патріархальностью отношеній, продолжали по старой памяти обращаться съ нимъ, какъ съ бывшимъ вольноотпущеннымъ . Вотъ одинъ изъ такихъ господъ подходитъ къ буфету и говоритъ Никитѣ Егорову, примѣрно, слѣдующее:
-- Налей-ка, братецъ, мнѣ рюмку горькошпанской.
Якушкинъ стоялъ тутъ же у буфета, все въ томъ же зипунишкѣ, плисовыхъ шароварахъ, въ очкахъ и съ ужасающей безпорядочностью прически.
-- Зачѣмъ, замѣтилъ онъ барину, говорите вы ты почтенному человѣку, у котораго свой ресторанъ; чѣмъ онъ ниже васъ?
Баринъ, разумѣется въ амбицію, и Павелъ Ивановичъ черезъ нѣсколько дней исчезъ съ нижегородской ярмарки, а земную долю свою покончилъ на низовьяхъ все той же матушки Волги...
Такъ повѣствуетъ легенда.
Съ Якушкинымъ едва-ли не умеръ типъ московскаго литературнаго богемы .
Предпослѣдній чистокровный представитель его былъ Григорьевъ. По поводу Павла Ивановича станутъ, пожалуй, толковать о славянофильствѣ, о народномъ элементѣ въ русской литературѣ и т. п. Все это не то. Якушкинъ, если и знался со славянофилами, если и ходилъ по губерніямъ отъ братьевъ Кирѣевскихъ, то славянофиломъ, въ московскомъ смыслѣ, не былъ, о крайней мѣрѣ въ тотъ періодъ, когда приводилось съ нимъ сталкиваться. Пріятели его любили даже распространяться на ту тему, что Павелъ Ивановичъ, хоть и любилъ народъ, но человѣкомъ изъ народа никогда не былъ, да и не отличался особымъ умѣньемъ обращаться съ нимъ. Онъ въ крестьянахъ возбуждалъ, почти всегда, недоумѣніе, а подчасъ и зубоскальство. Простой человѣкъ чувствовалъ все таки, что онъ изъ господъ , занимающихся шатаньемъ и калдханьемъ съ кѣмъ попало. Въ Якушкинѣ сидѣлъ всегда студентъ, прожигатель жизни , человѣкъ, прошедшій черезъ анализъ и рефлекцію, но по натурѣ наклонный ко всякаго рода безшабашности. Даже внѣшность его, не смотря на костюмъ и мужицкій типъ лица, сейчасъ же указывала на его господское происхожденіе. Видъ былъ всегда растерзанный; но тонъ рѣчи, не смотря на прибаутки, отзывался литераторствомъ, очки говорили о студенческой привычкѣ господскаго же пошиба, даже манеры и тѣ оказывались не народными. Да и самъ П. И. это сознавалъ. Онъ былъ въ лучшія свои минуты человѣкъ очень не увлекающійся и то, что называется объективный. Онъ и себя, и другихъ, разумѣлъ какъ слѣдуетъ, и съ юморомъ относился ко всякому напускному паѳосу, ко всякой фразѣ. Будь онъ не Якушкинъ, по типу своей жизни, изъ него бы выработался юмористъ, по преимуществу; но выработаться не могъ потому, что Якушкинъ не былъ способенъ ни на какой послѣдовательный трудъ.