Третий звонок

Театральная портниха, Афимья Егоровна -- полуседая, пожилая девушка, в очках, в темном люстриновом капоте и со множеством иголок, воткнутых в грудь капота -- побежала на зов.
Она прислуживала только в той уборной, где одевалась первая актриса, и знала, что та сегодня и рвет, и мечет .
К ее нраву она давно, привыкла. Она с ней почти одних лет. Когда та сделалась сразу любимицей публики, Афимье шел уже двадцать шестой и она была года на два, на три постарше Лидии Павловны. Ее имя и отчество еще до прошлого сезона -- произносились за кулисами с особым выражением.
И скоро наступит двадцатипятилетний ее юбилей. Стало быть, ей сильно за сорок пять.
-- Афимья Егоровна! -- дала на нее окрик первая актриса и, сидя перед зеркалом, повернула назад голову. -- Куда вы провалились?
Сколько лет портниха слушает этот властный и, нервный голос, глуховатый и вздрагивающий, для ее слуха совсем неприятный, и удивляется -- почему это публике так полюбился этот голос, и читка, и все прочее. И больше двадцати лет шли приемы. И ни перед кем она не пасовала, вплоть до прошлой зимы.
Портниха приноровилась к ней, как никто, и прежде Лидия Павловна всегда балагурила с ней, частенько делала ей подарки, особенно когда в духе, после вызовов и подношений.
Теперь -- не то. Виданное и слыханное ли это дело, чтобы Лидия Павловна сидела по целым месяцам без новой роли? А теперь выходит так. Подходил второй месяц сезона, а она сыграла только одну новую роль, да и то пьеса еле-еле тащится и сборов она не дает.
Афимья Егоровна, застегивая крючки и оправляя юбку первой актрисы, с сжатыми губами и ртом, полным булавок -- вспомнила то время, когда Лидию Павловну принимали, как только она появится на сцене. И длилось это не один год. Потом такие приемы как-то притихли незаметно. Но не дальше еще годов на шесть, на семь -- публика валила ; без Лидии Павловны не обходился ни один новый спектакль; за кулисами она была как царица , браковала пьесы, отказывалась от ролей, всех держала в струне -- и режиссера, и авторов, и высшее начальство, манкировала, на репетициях никогда не играла в полную игру , делала выговоры кому ей вздумается. И никто не давал ей сдачи -- из женщин. Мужчины, случалось, выступали против нее и один даже, при всех, на репетиции -- прозвал ее Раисой Минишной Сурмилиной , за что она с ним пять лет сряду -- ни одного слова не сказала, была как вроде истукана для него; а чуть не каждый день играла с ним, и обнималась, и целовалась по пьесе.