Иван да Марья

Стояла ясная морозная ночь, сверкавшая звѣздами неба и снѣга. Полный, круглый, среброперый лебедь-мѣсяцъ тихо плылъ въ прозрачной вызвѣедѣвшей глубинѣ, ясно озаряя бѣлую равнину, холмы и сугробы -- волны снѣжнаго моря и темныя избы деревеньки, почти поглощенной имъ. Не было звука. Повидимому, все, даже собаки, спало мертвымъ сномъ.
Однако, въ маленькихъ покосившихся и насквозь промерзшихъ окнахъ крайней бѣдной избенки брезжилъ свѣтъ. Въ ней, у образа, горѣла тонкая желтая восковая свѣча, не позволяя ничего разсмотрѣть ясно,-- но бѣдн о, холодно, темн о и невесело показалось бы каждому, даже незнавшему, что тутъ томилась и умирала молодая мать.
-- Баушка,-- послышался слабый болѣзненный женскій голосъ изъ угла за печью,-- баушка!...
Отвѣтомъ было только дыханіе спящихъ.
-- Баушка!!-- сильнѣе, болѣзненнѣе и слезливѣе простоналъ онъ вновь.
-- Ась!... а? Что ты?... Чего тебѣ, касатка?-- со сна торопливо отозвалась встрепенувшаяся высокая старуха и сѣла на лавкѣ, гдѣ спала, зѣвая и крестя ротъ.
-- Подь-ко сюда...
Та подошла и наклонилась въ болѣзненному, исхудалому, мертвенно-блѣдному, но молодому и все еще красивому лицу звавшей.
-- Что ты, болѣзная моя, что?-- ласково спросила она.
-- Трудно мнѣ, бабынька... не жилецъ я на бѣломъ свѣтѣ... Маетъ меня, нудитъ, душитъ совсѣмъ,-- едва-едва выговорила та.
-- Ты что это?... Христосъ съ тобой!... Полегчитъ, дастъ Господь-Царь небесный,-- утѣшала старуха такимъ упавшимъ голосомъ, что, очевидно, сама плохо вѣрила сказанному.-- Дай-кась я тебя повыше положу... Вотъ такъ! вотъ... Да испей ты шалфейцу... хорошо тепленькаго-то... въ печи у меня.
Она было двинулась въ устью печи.