В устьях и на море
Знавали ли вы зимнія ночи въ морѣ, теряли ли границы между сномъ и дѣйствительностью, фантасмагоріей и правдой, землей и небомъ? Что это въ неоглядной хмуро-бѣлой пустынѣ -- облака въ небѣ, или ледяные бугры въ морѣ? А эта монотонная гамма колокольчика, то врывающаяся въ ваше ощущеніе, то уходящая изъ него мало-по-малу, точно расплывающаяся въ туманѣ, потопившемъ васъ, гдѣ она, -- во снѣ или на яву? Не дѣлаетъ ли она еще болѣе мертвеннымъ то безмолвіе, что поглащаетъ и уноситъ васъ въ иной міръ, въ міръ яркихъ красокъ, опредѣленныхъ формъ и живыхъ впечатлѣній, и не сонъ ли эти впечатлѣнія?... Теплый, свѣтлый, живой сонъ, среди холодной, туманной, застывшей величавой дѣйствительности -- какъ тутъ не перемѣшать того и другаго? Засыпая, переходишь въ жизнь, просыпаясь -- въ недвижное, безмолвное, застывшее, спящее царство волшебной сказки. Самое время -- идетъ ли оно? Минуты или часы, дни или годы -- Богъ вѣсть.... мѣрка дѣйствительности утрачена. То замираетъ, то оживаетъ я врывается въ васъ та же гамма колокольчика, но откуда, давно ли, во снѣ или наяву?... Небо или море, облака или льды -- теряешься. На минуту развѣ храпъ и чиханье лошадей, да плоскій мѣрный звякъ подковъ во льду напоминаетъ вамъ о пути, но быстро все опять тонетъ въ безмолвномъ бѣломъ хаосѣ и вновь уноситъ васъ въ иной міръ яркихъ красокъ и живыхъ ощущеній, путаетъ и стираетъ границы межъ сномъ и дѣйствительностью, ложью и правдой, жизнію и сказкой. Міръ сна такъ ощутительно ярокъ, а дѣйствительность такъ волшебна, дика и странна, что все путается и въ воображеніи, и въ сознаніи. Вдругъ, напримѣръ, видите вы -- блѣдно красная луна низко стоитъ надъ горизонтомъ и озаряетъ массы какихъ-то волшебныхъ зданій: часовни и башни, разрушенные стѣны и замки, валы и бастіоны. Кто скажетъ, что это не сонъ, блуждающій въ волшебномъ царствѣ сказки. Кому придетъ въ голову, что это руины льдовъ, боровшихся съ моремъ?
-----
Миновала Казанская, заговѣнье близко -- пора и ко дворамъ. Половили; Слава те Господи, -- не зимовать здѣсь! Вишь холодъ какой!... Съ норда-то, сказывали, ледокъ въ черняхъ становился. И вотъ, мало-по-малу, выдираются ловецкіе порядки, моются, сушатся и убираются снасть и сѣти, разбираются полати и освобожденныя суда, одно за другимъ, поднимаютъ якорья и паруса, направляясь къ устьямъ Волги -- не одну сотню верстъ еще въ пути пробудешь, -- ну, съ Богомъ! Съ каждымъ днемъ пустѣетъ, замолкаетъ, холодѣетъ одннокое, хмурое, безпріютное море. Холодѣя, тяжелѣютъ волны; холодѣя, тяжелѣетъ вѣтеръ; холодѣя, тяжелѣютъ вѣки засыпающаго моря; густые, тяжелые туманы все непрогляднѣе и гуще окутываютъ ихъ. Холодно, пасмурно, уныло, -- одни только тюлени радуются и сладострастнымъ воемъ и стономъ наполняютъ безмолвіе. Масса мелкой рыбы идетъ въ это время къ берегамъ и въ устья -- пиръ горою, но того и гляди встанетъ, не нынче-завтра, закуетъ. Глянь-ка, вода-то! Въ самомъ дѣлѣ, нижніе, тяжелѣйшіе пласты воды начинаютъ кристаллизоваться, обращаются въ мягкую снѣгообразную ледяную массу, легчаютъ и всплываютъ медленно на поверхность воды, остужая ее. Вода готова, дохнетъ холодомъ и ее закуетъ.