В устьях и в море. Часть пятая. Вдоль черней

(Сѣверо-каспійскіе очерки.)
Ѣду, ѣду -- слѣду нѣту,
Рѣжу, рѣжу -- крови нѣту.
Луны нѣтъ, но глубокое темное небо засыпано звѣздами. Точно сверкающія золотистыя сѣмена, кинутыя по темно-синей нивѣ, лежатъ онѣ то гуще, то рѣже, -- то, едва видимыя, утопаютъ въ почвѣ, то сверкаютъ крупными зернами Юпитера или Венеры на самомъ виду. Даже въ темномъ, чуть колышимомъ, точно тихо дышащемъ морѣ ярко отразились онѣ, пошевеливаясь въ водѣ.
Тихая, теплая, быстро наступающая осенняя ночь...
Но и въ морѣ, тамъ и сямъ, горятъ свои звѣзды, собственныя планеты, багровыя, какъ Марсъ, огнистыми снопами колеблясь въ тихой, темной водѣ. Что кто такое?... Съ каждымъ шагомъ впередъ, чѣмъ ближе къ странному свѣтилу, передъ наблюдателемъ все яснѣе и яснѣе, опредѣленнѣе и опредѣленнѣе вырисовывается во мракѣ аркообразное устье печи, полной раскаленныхъ угольевъ или ярко пылающихъ дровъ. Моряки давно пошабашили, собрались вокругъ камелька и мѣстный морской клубъ открылся. Можно побиться объ закладъ, что члены его, иногда столкнувшіеся со всѣхъ концовъ Россіи, для свѣжаго человѣка будутъ поинтереснѣе членовъ столичныхъ клубовъ и что кормовую часть судна, гдѣ собрались они, едва ли кто рѣшится окрестить именемъ вральни . Хотя и тутъ отведено широкое мѣсто ужасающимъ политическимъ предположеніямъ, толкованіямъ и догадкамъ, шутовству и балагурству, личной корысти и злобѣ промысловаго дня, но во всемъ этомъ звучитъ такая искренняя, правдивая, чуть ли не стихійно-народная нота, которой самый смыслъ утраченъ подъ золочеными плафонами.
Теперь, по обыкновенію, въ чугунномъ котлѣ, вмазанномъ въ кубообразную невысокую печь, варится кирпичный чай, а около устья ея ярко вычищенный самоваръ свѣтитъ своею мелкою рѣшеткою, точно чудовище, оскалившее раскаленные зубы.
Центръ группы изъ семи или шести человѣкѣ, тихо тронутыхъ свѣтомъ золотыхъ угольевъ, составляютъ два лица: нѣсколько уже знакомый намъ Звягинъ и сѣдой, благообразный, худой старикъ съ темными, проницательными, умными глазами, похожій на святаго отшельника или пустынножителя, какихъ можно видѣть на старыхъ иконахъ. Сходство это дополняется древностью старика, о лѣтахъ котораго ходило что-то вродѣ преданія, подтверждаемаго, впрочемъ, очевидцами, что ему далеко за сто, и миѳическою бородой, которая, по тому же преданію, никогда не видала не только бритвы, но и ножницъ, и достигала владѣльцу чуть ли не до колѣнъ, располагаясь подъ бѣльемъ по его старческому тѣлу, но аккуратно подобранная и перевязанная черной шелковою косынкой на шеѣ. Такимъ образомъ никому изъ лицъ, встрѣчавшихъ Петра Дмитріевича, не могло придти въ голову, что маленькая сѣдая бородка его выходитъ изъ всякихъ опредѣленныхъ и даже мало опредѣленныхъ границъ.