Письмо к А. А. Ивановскому

<Петербург.> 28 октября 1826 г.
Надеясь на Вашу снисходительность, мой любезнейший друг, я осмеливаюсь, по старой памяти, сообщить Вам свои замечания на письма Вяземского и Пушкина, доставившие мне много приятнейших минут.
Письма Вяземского -- сокровище: живость, игра ума, богатые мысли и сравнения. Но я досадую на его упрямство. Дмитриева предпочитать Крылову?1 Крылов -- поэт, поэт природный! При этом выражении скалят зубки и перемигиваются между собою некоторые критики; Вяземскому ли к ним приставать? Пускай идут люди с людьми, а прочее -- с прочим . Это его собственные слова. Положим, что с его мнением согласятся немногие, но мнение Вяземского не безделица в трибунале российской словесности.
Крылов у нас один из первых поэтов -- это доказано; этому нельзя противустать. Восторженные и тупоголовые -- все одно и то же об нем скажут. Его слава утверждена общественным нераздельным мнением. Сей поток в своем течении увлекает вместе с кедрами и дубами -- жерди и дубины. У Дмитриева более чистого и высшей пробы золота ,-- говорит Вяземский. Следовательно, Крылов ниже Дмитриева? Пушкин говорит другое: Дмитриев, по его мнению, напрасно причислен к лику великих поэтов, а Крылов, несомненно, выше Лафонтена 2.
Досадуя на несправедливое суждение Вяземского и увлекаясь мнением Пушкина в первом движении и не спросясь рассудка в фанатизме, так сказать, я написал следующее. Дмитриев, правда, писатель очень любезный, приятный, но где же у него вдохновение? Представьте себе светского человека, чисто одетого, гладко причесанного, со знаками отличия на груди; он сидит пред письменным столиком и пишет на веленевой бумаге; по временам он встает, прохаживается по своему кабинету, изредка скоропреходящий восторг заставляет его вздохнуть и оживляет его физиономию; он снова садится, пишет, пробегает свое произведение -- и улыбка гордости и самодовольствия блистает на его лице. Прекрасно!-- говорит он, -- какой жар, какая сила! Как будут восхищаться этими стихами! Однако ж (поглядев на часы) я забылся с музами; эта беседа приятна, но пора ехать с докладом. Карету! -- Это Дмитриев! Теперь, под шумным дождем и при ветре ночном видите ли вы этого человека, который, как беснующийся, ходит скорыми и неровными шагами; глаза его горят, грудь вздымается, как море; мучи1 тельное удовольствие волнует ее; одежда в беспорядке, и чудный трепет вдохновенья власы подъемлет на челе3. Он редко бросает свои мысли на бумагу; он не боится потерять счастливого выражения, удачного стиха -- это сокровище в его пламенной голове. Молча и с каким-то туманом на челе он читает свое стихотворение. Не дурно,-- говорит он,-- но я с трудом могу изъяснить то, что скрывается в этой бунтующей груди; не всегда вырывается огонь, который сожигает мою внутренность . Вот истинный поэт!