Из воспоминаний о В. О. Ключевском

Во втором, весеннем полугодии Василий Осипович начал чтение общего курса русской истории для студентов второго курса и читал его по средам и субботам, дни, в которые он читал до конца своей деятельности в университете. На русскую историю полагалось тогда 4 годовых часа; Ключевский распределял свой курс так, что в весеннем полугодии прочитывал древний период до Смутного времени, а в следующем, осеннем, читал новую историю, начиная ее с избрания династии Романовых.
Неотразимо сильное впечатление производили его лекции! Бывало, аудитория ждет не дождется, когда же, наконец, появится, идя торопливой походкой, с неизменным портфелем в руках, любимая фигура профессора, невольно привлекавшая к себе внимание. Все в нем, начиная с его выразительной внешности, было своеобразно и самобытно. Он никому не подражал и ни на кого не походил, он создан был во всем оригиналом и ни в чем копией. Начать с самой манеры чтения. Все у нас читали лекции сидя; Ключевский читал всегда стоя, стоял на ступеньках кафедры, опираясь на ее боковую часть; старинные кафедры в Московском университете были сложными сооружениями. Первые несколько секунд проходили в технических приготовлениях. Из принесенного с собою портфеля он вынимал целый запас вспомогательных аппаратов, развязывал папку с тетрадками, доставал какие-то маленькие листочки, книги -- все это тщательно раскладывал на пюпитре и на боковом приспособлении кафедры, искусно этой вступительной паузой давая и аудитории возможность окончательно сосредоточить внимание. Затем, обыкновенно с краткого резюме предыдущей лекции, начиналось изложение. С первых же слов самыми звуками своего не сильного, но чрезвычайно мягкого, гибкого, подвижного, богатого модуляциями, свободно владевшего высокими и низкими нотами, необыкновенно приятного голоса он уже завоевывал внимание слушателей, превращал их, если можно так выразиться, в слух. Искусно маскируя свой прием, он всегда читал лекцию по лежавшему перед ним тексту, но читал с художественною выразительностью, интонациями и даже самой игрой лица изображая читаемое, мастерски разыгрывая содержание лекции. И благодаря этому, его лекции неизгладимо врезывались в память. Необыкновенно ярко он произносил приводимые в лекции тексты памятников. Я как будто сейчас, когда пишу эти строки, вижу его перед собою и слышу в его чтении, при тонком критическом анализе нашего первоначального летописного свода, знаменитую приписку: Игумен Сильвестр святого Михаила написах книги си, надеяся от Бога милость прияти при князе Владимире и т.д. Она была сказана так, что запомнилась сразу на всю жизнь. В особенности сильны по выражению были те места, где тексты принимали диалогическую форму, напр., приводимые летописью разговоры князей. В звуках голоса, которыми эти разговоры изображались, передавались оттенки в характерах князей и владевшие ими во время этих диалогов чувств, теплота и искренность одного, посылавшего сказать старшему родичу: Батюшка, кланяюсь тебе, вот тебе Киев , зависть и злоба другого, как бы прошипевшая в его словах: Вот посмотрю я, как ты у меня поползешь из Чернигова в Новгород-Северск , и сознание своей силы у третьего, выразившееся в прямодушно-грубом обращении к сопернику с словами: Иди из Киева -- не пойдешь, выгоню . При рассказе о том, как накануне Липецкой битвы князья, младшие Всеволодовичи, на пиру делили между собою русские волости, слова одного из бояр, уверявшего князей в неодолимой силе Суздальской земли и презрительно отзывавшегося о силе противников: Не бывало того ни при деде, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь вошел ратью в сильную землю Суздальскую и вышел из нее цел, хотя бы тут собралась вся земля Русская,-- и Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, никак им не устоять против нашей силы; а эти-то полки -- да мы их седлами закидаем! Эти слова произносилась с интонацией, ясно дававшей понять, в каком состоянии находился говоривший их на пиру боярин. Помню, особый эффект производило окончание одной лекции, где описывался новый политический порядок, устанавливаемый на севере Андреем Боголюбским. Войска Боголюбского в 1169 году взяли Киев; предводительствующей ими брат Андрей возвратился на север с честью и славою великою , как рассказывает северный летописец. Ключевский произносил эти слова громко, торжественным, напыщенным тоном; затем выдерживал паузу, наклонялся с кафедры к слушателям и каким-то особым, многозначительным шепотом, слышным, однако, на всю аудиторию, доканчивал: ...и с проклятием -- добавляет южный летописец . Этой замечательной интонацией необыкновенно ярко подчеркивалась разница в отношениях северных и южных летописцев к северным князьям и их самодержавным замашкам. С тою же выразительностью он заканчивал лекцию, в которой рассказывалось о посольстве в Польшу из Москвы во время Смуты Князя Григория Волконского с целью оправдать пред королем и панами истребление первого самозванца. Князь Григорий, по данному ему наказу, должен был говорить в Польше, что люди Московского государства, осудя истинным судом, вправе были наказать за злые и богомерзкие дела такого царя, каким был первый самозванец. Князь Григорий еще от себя прибавил, что хотя бы теперь явился и прямой, прирожденный государь, царевич Дмитрий, но если его на царстве не похотят, то силой ему быть на государстве не можно . Быстроту эволюции политических идей под влиянием Смуты Ключевский изображал заключительной фразой, которую также произносил после долгой паузы, как бы задумавшись над смыслом слов Григория Волконского, и также пониженным до шепота голосом: У крайнего политического либерала XVI века, князя Андрея Михайловича Курбского, волос встал бы дыбом, если бы ему сказали такую политическую ересь .