Цензура

Деятельность Ц. в России до царствования Александра II. Фактически Ц. появилась вместе с появлением произведений печати и даже ранее того. Возникновение раскольничьей рукописной литературы при царе Алексее Михайловиче повлекло за собой немедленное же применение по отношению к ней карательной Ц.: духовные соборы и московские патриархи предавали рукописи анафеме, а светские власти воздвигали гонения на их авторов. Помимо борьбы с раскольниками, московское духовенство стремилось также к насильственному устранению некоторых разногласий с ним в делах веры, обнаружившихся в сочинениях киевских богословов. Некоторые из таких сочинений ввиду усмотренного в них влияния латинской ереси были преданы пламени. Реформы Петра Великого были встречены среди массы населения весьма несочувственно, и это обстоятельство вызвало появление множества пасквилей . Петр подавлял такую оппозицию самыми суровыми мерами, причем кары падали не только на самые пасквили , но и на их авторов, которых разыскивали и предавали жестоким казням. Желая прекратить участие монахов в создании оппозиционной литературы, Петр издал в 1701 г. указ, гласивший, что монахи в кельях никаких писем писать власти не имеют, чернил и бумаги в кельях имети да не будут, а в трапезе определенное место для писания будет, с позволения начальнаго . Распространению книг светских, главным образом по прикладным наукам, Петр не только не препятствовал, а всякими мерами содействовал. Типографию Академии наук и ее произведения он совсем изъял из ведения духовенства. Петр был сам не только инициатором, но также редактором и даже корректором первого органа русской периодической печати -- СПб. ведомостей . В 1742 г. состоялось распоряжение имп. Елизаветы о просмотре СПб. вед. до их выхода сенатской конторой , что было вызвано некоторыми допущенными в газете неточностями касательно высочайших наград; но Ц. сенатской конторы, по-видимому, только и простиралась на отдел официальных известий. Особые приложения к СПб. вед. под названием Примечания (1728--42), а также ежемесячный журнал СПб. академические примечания (с 1754 г.), впоследствии переименованный в Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие , выходили в свет лишь под личной ответственностью редакторов. Это и не могло быть иначе, ибо тогдашние лучшие умственные силы страны -- Тредьяковский, Ломоносов и др. -- находились в слишком определенных и слишком зависимых отношениях к власти, чтобы могло возникнуть опасение какой бы то ни было с их стороны оппозиции. Все инциденты, возникавшие на почве издания журналов, имели основанием уязвленные самолюбия самих академиков и их взаимные распри. Издаваемые журналы поручались тогда смотрению то того или иного академика в отдельности, то всего академического собрания. Той же Академии (в лице сначала акад. Попова, потом Кошельникова и Румовского) поручено было наблюдение и за частным изданием Сумарокова Трудолюбивая пчела . Раздоры с Ломоносовым, присвоившим себе не принадлежавшее ему право цензуровать Трудолюбивую пчелу , скоро привели к прекращению журнала Сумарокова. Точных правил, определяющих выписку книг из-за границы, не существовало. Не было ни одного случая судебного или административного преследования и за изданные сочинения. Это и понятно: вся литература носила официальный или полуофициальный характер, и потому отношение к ней властей было скорее покровительственным. Бывали случаи запрещения книг, но при общей косности и невежестве общества такие факты не вызывали ни малейшего с его стороны неудовольствия. Когда в 1748 г. Елизавета издала указ, чтобы книги российские и иностранные, в которых упоминаются в бывших два правления известные персоны, предъявлять в де-сианс академию , то в академию представлено было совершенно добровольно множество книг и даже карт, представлению, как вскоре разъяснил сенат, вовсе не подлежавших. При Елизавете же запрещено было печатать артикулы о происхождении при дворе ее императорского величества -- запрещение, прошедшее совершенно бесследно. В первые 9 лет царствования Екатерины II продолжала царить и даже развиваться та же система, но некоторым диссонансом с нею уже прозвучал указ императрицы от 6 сентября 1763 г.: Слышно, что в академии наук продают такие книги, которые против закона, доброго нрава, нас самих и российской нации, которые во всем свете запрещены, как, наприм., Эмиль Русо, Мемории Петра III, Письма жидовския по французскому и много других подобных. А у вольных здешнего и московского городов книгопродавцев, думать надобно, что еще более есть таких книг, которые служат к преобращению нравов, по той причине, что оные лавки ни под чьим ведомством не состоят. И так надлежит приказать наикрепчайшим образом академии наук иметь смотрение, дабы в ее книжной лавке такие непорядки не происходили, а прочим книгопродавцам приказать ежегодно реестры посылать в академию наук и университет московский, какие книги они намерены выписывать, а оным местам вычеркивать в тех реестрах такие книги, которые против закона, доброго нрава и нас. А если после того сыщется преступник сему в продаже таких книг, то конфисковать всю лавку и продать на счет сиропитательного дома; впрочем, дозволяется сенату придумать, что за лучшее рассудится к исполнению сего . Состоявшееся вскоре после того возложение Ц. на полицию вызвало через несколько лет такой комментарий со стороны Радищева: один урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред и на многие годы остановить шествие разума: запретить полезное изобретение, новую мысль и всех лишить великого . В 1784 г. было запрещено печатание в Московских ведомостях Истории ордена иезуитов . С 1785 г. начинаются преследования деятельности Новикова и московских мартинистов; в 1787 г. последовало приказание Храповицкому написать в Москву, чтобы запретить продажу всех книг, до святости касающихся, кои не в синодальной типографии напечатаны . В 1790 г. был сослан в кандалах в Илимский острог за напечатание знаменитой книги Путешествие из Петербурга в Москву Радищев, а самая книга сожжена; в 1792 г. Новиков посажен на 15 л. в Шлиссельбургскую крепость; с 1793 по 1796 г. томились в тюрьме 11 книгопродавцев (Кольчугин, Переплетчиков и др.) за найденные у них недозволенные книги; в 1793 г. -- сожжены 18656 экземпляров разных признанных вредными книг; в том же году уничтожена трагедия Княжнина Вадим . Царствование Павла ознаменовано еще большим разгромом: начавший печатать свои басни еще при Екатерине Крылов скрывался теперь в провинции; ссылку в Сибирь испытал даже известный Коцебу только за то, что имел некоторое касательство к литературе; при особе императора учрежден был специальный совет Его Величества , куда приказано было представлять все книги, Ц. недозволенные или даже только возбудившие в ней сомнения. Когда при Александре I было учреждено мин-ство полиции, одну из обязанностей которого составлял надзор за обращением книг, которые, хотя и быв пропущены Ц., подали бы повод к превратным толкованиям, общему порядку и спокойствию противным , то конфискации книг, уже пропущенных Ц., сделались обычным явлением. Еще запутаннее обстояло дело с торговыми книгами на иностранных языках. Устав 1804 г. глухо предписывал книготорговцам не торговать книгами, противными предписаниям , и представлять время от времени в Ц. свои каталоги. Цензурные учреждения не имели возможности следить за всеми выходящими в Европе книгами и сортировать их на безвредные и вредные , и потому книгопродавцы не могли получать от них сколько-нибудь определенных указаний. А между тем за неисполнение устава им постоянно грозило опасение строгого ответа и взыскания по законам . В 1806 г. у книгопродавца Динемана было обнаружено несколько экземпляров сочинения Feldzug von 1805 , признанного неблагоприятным для нашей армии. Вслед за тем генерал Вязмитинов адресовал на имя губернатора такую записку: по Высочайшему Его Имп. Вел. повелению, препровождаемого при сем книгопродавца Динемана благоволите приказать выслать за границу . По просьбе самих цензурных комитетов Главное управление училищ поручило одному дрезденскому книгопродавцу сообщать русской Ц. о книгах недозволительного (с точки зрения последней) содержания. Разумеется, это делу не помогло и не спасло книгопродавцев от множества конфискаций. Устав 1804 г. постоянно подвергался произвольным толкованиям со стороны разных ведомств. Он не запрещал, напр., делать извлечения из тяжебных и вообще судебных дел. Некоторое время журналы и делали беспрепятственно такие извлечения, но в 1817 г. министр народного просвещения гр. Разумовский самовольно лишил прессу такого права, основываясь на том, что в уст. о Ц. о подобном дозволении ничего не говорится. Хотя в силу общеизвестной юридической истины все, что не запрещено, дозволено, но толкование Разумовского было неоднократно подтверждаемо его преемниками и вошло в цензурную практику. Вопреки § 22 уст. о цензурной книге А. Н. Голицын предписал цензурным комитетам не пропускать ничего, относящегося до правительства, не испросив прежде на то согласия от того министерства, о предмете которого в книжке рассуждается . Противозаконное распоряжение это опять-таки многократно подтверждалось и сделалось правилом для Ц. Дело дошло даже до крайнего стеснения отзывов печати об игре артистов императорских театров. Министр народного просвещения нашел, что суждения о театрах и актерах позволительны только тогда, когда бы оные зависели от частного содержателя, но суждения об императорских театрах и актерах, находящихся на службе его величества, неуместны . При Голицыне же петербургский цензурный комитет запретил балладу Жуковского Смальгольмский барон . Когда министром народного просвещения сделался Шишков, цензурный гнет еще более усилился. В это именно время состоялось вошедшее в практику запрещение обозначать не пропущенные Ц. места точками и вошло в обычай издание секретных наставлений цензорам. История Сионского вестника Лабзина, дважды возникавшего в царствование Александра I при сильной поддержке свыше и дважды же принужденного прекратиться, а также история Духа журналов Яценкова, запрещенного окончательно в 1820 г., служит яркой иллюстрацией к положению периодической печати того времени. События, сопровождавшие восшествие на престол имп. Николая I, повлекли за собой прекращение навсегда альманахов Полярная звезда , издателями которой были Рылеев и Александр Бестужев. Участие в заговоре, кроме этих лиц, и других писателей (Н. Тургенев, Корнилович и др.), а также сочувствие к намеченным декабристами преобразованиям таких лиц, как Пушкин и Грибоедов, имели последствием подозрительное отношение к литературе, как к главной виновнице производимых во всем мире смут. Оно выразилось в издании цензурного устава 1826 г. (см. выше). Неопределенность устава была тем тяжелее для печати, что о значении закона в государстве имели тогда весьма смутное представление самые высшие сановники. В виде иллюстрации к этому можно указать на следующий приведенный в Записках Кошелева случай: призывает как-то издателя Литературной газеты , бар. Дельвига, гр. Бенкендорф и резко выговаривает ему за помещение одной либеральной статьи. Дельвиг спокойно замечает, что на основании закона издатель не отвечает, когда статья пропущена Ц. Тогда шеф жандармов говорит Дельвигу: законы пишутся для подчиненных, а не для начальств, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться или ими оправдываться . Июльская революция 1830-го года усилила реакцию еще более; первой жертвой ее сделалась именно Литер. газета . За помещение в 61 за 1830 г. четверостишия на франц. языке Делавиня France, dis moi leurs noms и т. д., которое предполагалось выбить на парижском памятнике павшим жертвам 27--29 июля, у Дельвига отнято было право издавать газету. Это так на него подействовало, что он заболел и вскоре умер, а после его смерти в непродолжительном времени прекратилась и газета. В 1832 г. был запрещен на второй же книжке за статью Киреевского XIX век , журнал Европеец (см.). Киреевский, который был не только автором инкриминируемой статьи, но и издателем журнала, получил извещение о запрещении журнала, которое он справедливо называл исторической бумагой . Эта бумага гласила: хотя сочинитель и говорит, что он говорит не о политике, а о литературе, но разумеет совсем иное: под словом просвещение он разумеет свободу, деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная середина -- не что иное, как конституция; статья сия не долженствовала быть дозволенною в журнале литературном, в котором запрещается помещать что-либо о политике, и вся статья, невзирая на всю ее нелепость, писана в духе самом неблагонамеренном и т. д. За эту-то провинность журнал был запрещен, а сам Киреевский признан человеком неблагомыслящим и неблагонадежным и отдан под надзор полиции. В 1834 г. за помещение рецензии на драму Кукольника Рука Всевышнего отечество спасла был запрещен Московский телеграф и привезен из Москвы в Петербург с жандармами, для заключения под стражу, издатель журнала Ник. Полевой. В рецензии на одобренную высшими сферами драму Кукольника стояли слова: новая драма г. Кукольника весьма печалит нас . За это-то и был арестован Полевой, и хотя данное им на допросах объяснение этих слов было признано достаточным для освобождения его из-под стражи, но журнал был, тем не менее, закрыт навсегда. В 1836 г. был закрыт навсегда издававшийся Надеждиным журнал Телескоп . Причиной этой кары послужило помещение в Телескопе первого знаменитого философического письма Чаадаева (см.). Сверх закрытия журнала понесли личные кары как его издатель, так и автор философического письма : Надеждин был сослан в Усть-Сысольск, а Чаадаев объявлен, по распоряжению свыше, сумасшедшим. Получение разрешения на издание новых журналов, на которое необходимо уже было испрашивать всякий раз высочайшее соизволение, стало делом в высшей степени трудным. На поданные в 1836 г. А. А. Краевским и кн. В. Ф. Одоевским прошения о разрешении им издавать журнал Рус. сборник был дан ответ: и без того много . Когда Т. Н. Грановский начал в 1844 г. хлопоты о разрешении ему издавать журнал Московское обозрение , на просьбу его последовала резолюция: и без того довольно и т. д. Одним из замечательнейших памятников, характеризующих положение печати в эпоху 1825--55 г., является дневник А. В. Никитенко, из которого мы и приведем несколько выписок. 2 октября 1827 г.: Сочинение мое о политической экономии во многих местах урезано цензурою. Между прочим в одном месте у меня сказано: Адам Смит, полагая свободу промышленности краеугольным камнем обогащения народов и прочее... Слово краеугольный вычеркнуто потому, как глубокомысленно замечает цензор, что краеугольный камень есть Христос, следовательно сего эпитета нельзя ни к чему другому применять . 30 декабря 1830 г.: Истекший год вообще принес мало утешительного для просвещения в России. Над ним тяготел унылый дух притеснения. Многие сочинения в прозе и стихах запрещались по самым ничтожным причинам, можно сказать даже без всяких причин, под влиянием овладевшей цензорами паники. Цензурный устав совсем ниспровержен. Нам пришлось удостовериться в горькой истине, что на земле русской нет и тени законности . 16 февраля 1831 г.: Был в театре на представлении комедии Грибоедова Горе от ума . Некто остро и справедливо заметил, что в этой пьесе осталось только горе, столь искажена она роковым ножом бенкендорфовской литературной управы . 26 октября 1832 г.: Новое гонение на литературу. Нашли в сказках Луганского какой-то страшный умысел против верховной власти . В декабре 1834 г. Никитенко за пропуск в Библиотеке для чтения перевода стихотворения Викт. Гюго Красавице провел 8 дней под арестом на гауптвахте. 14 апреля 1836 г.: Пушкина жестоко жмет Ц. Он жаловался на Крылова и просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского, Пушкин раскаивается, но поздно; Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой просидел 8 дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать известия в роде того, что такой-то король скончался . 12 декабря 1842 г. Никитенко снова был посажен вместе с Куторгой на гауптвахту за такую провинность: в Отеч. записках некто Ефибовский поместил повесть под заглавием Гувернантка . При описании бала у одного чиновника автор приводит разговор между двумя гостями, из которых один говорит: я вас спрашиваю, чем дурна фигура вот хоть бы этого фельдъегеря с блестящим, совсем новым эксельбантом? Считая себя военным и, что еще лучше, кавалеристом, господин фельдъегерь имеет полное право думать, что он интересен, когда побрякивает шпорами и крутит усы, намазанные фиксатуаром, которого розовый запах приятно обдает и его самого, и танцующую с ним даму . Затем описывался прапорщик строительного отряда путей сообщения, с огромными эполетами, высоким воротником и еще высшим галстухом . Оба эти места граф Клейнмихель нашел оскорбительными для офицеров вообще и фельдъегерей в частности; по докладу его об этом и последовала резолюция об арестовании Никитенко и Куторги. 21 декабря 1843 г. произошло, как записал Никитенко, объяснение кн. Г. П. Волконского с министром нар. просв. Уваровым, во время которого последний сказал, что хочет, чтобы, наконец, русская литература прекратилась. Тогда, по крайней мере, будет что-нибудь определенное, а главное -- я буду спать спокойно . 5 авг. 1847 г.: Возвратился из цензурного заседания. Спорил с попечителем, который объявил, что надо совсем вывести романы из России, чтобы никто не читал романов . 17 января 1848 г.: Гроза висит над Отеч. записками . Месяца три тому назад у каких-то мальчиков, учеников горного корпуса, найдены либеральным идеи. Один из них признался, что эти идеи он почерпнул из Отечественных Записок . И свидетельство Никитенко вовсе не составляет исключения. В своем дневнике Снегирев говорит прямо, что крепостное право, напр., признавалось одним из неприкосновенных догматов политической религии России, в доказательство чего приводит следующий факт из цензурной практики 30-х гг. В бытность свою в Москве явился на заседание московского ценз. комитета министр нар. просв. Уваров. Заявив о неудовольствии в высших сферах некоторыми цензорами за их слабость, Уваров прибавил, чтобы они не опасались никаких последствий за строгость: жалобы на них будут недействительны, -- сказал он -- и затем продолжал так: политическая религия имеет свои догматы неприкосновенные, подобно христианской религии. У нас они -- самодержавие и крепостное право; зачем же их касаться, когда они, к счастию для России, утверждены сильною и крепкою рукою . В 1830-х и 1840-х гг. начальник III отделения Собственной Его Имп. Вел. канцелярии смотрел на себя как на хозяина русской литературы , но это не мешало все большему распространению разного рода ведомственных Ц., которые просматривали все статьи, касающиеся того или иного ведомства. Вместе с тем количество негласных распоряжений по Ц. стало так велико, что в них трудно было разобраться и самим цензорам. В 1848 г. реакция дошла до своего апогея. Громоотводом против возможности повторения в России западноевропейских событий было признано дальнейшее увеличение бдительности Ц. над литературой. На цензоров сыпались выговоры и наказания за снисходительность, а они доносили, что если бы правительству известны были все сочинения или места в статьях, которые ими воспрещены к печатанию, то оно, усмотрев, сколько вредных книг и мыслей остановлено, отдало бы еще похвалу усердию и предусмотрительности цензоров . Объяснения эти были приняты как доказательство необходимости еще более строгих мер по отношению к литературе, вследствие чего появилось такое распоряжение по Ц.: те из воспрещаемых сочинений, которые обнаруживают в писателе особенно вредное в политическом или нравственном отношении направление, должны быть представляемы от цензоров негласным образом в III отделение, с тем, чтобы последнее, смотря по обстоятельствам, или принимало меры к предупреждению вреда, могущего происходить от такого писателя, или учреждало за ним наблюдение . Затем по докладу гр. Орлова было повелено образовать особый комитет как бы для ревизии упущений, допускаемых журналами, Ц. и самим министерством нар. просвещения. Во исполнение этого повеления особый комитет под председательством кн. Меньшикова предпринял обозрение тогдашних журналов и представил свои заключения о замеченных им в журналистике и Ц. недостатках. После того был учрежден постоянный негласный комитет, или комитет 2 апреля 1848 г., под председательством Д. П. Бутурлина, для высшего надзора за журналистикой и наблюдающими над нею учреждениями. Комитет, не касаясь предварительной Ц., должен был рассматривать единственно то, что уже вышло в печати, и о всех наблюдениях и замечаниях своих доводить до высочайшего сведения. Как установление неофициальное, комитет не имел сам по себе никакой власти, и все его заключения вступали в силу лишь через высочайшее их утверждение. Вскоре, впрочем, комитету предоставлена была и самостоятельная власть, если решения его состоятся единогласно; затем учрежден был и еще комитет, под председательством Блудова, для рассмотрения заключений Комитета 2 апр. Такой порядок тяготел над русской литературой целых 7 лет, до 6 дек. 1855 г. Именно в это время подверглись суровому гонению за издание Московского сборника московские славянофилы. Поэма Ив. Аксакова Бродяга была найдена предосудительной потому, что рассказываемые в ней похождения бродяг, взаимные их отношения и советы друг другу, как избегать от рук правосудия, с обещанием в бродяжничестве приволья и ненаказанности, могут неблагоприятно действовать на читателей низшего класса . В статье Киреевского О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России заставляло призадуматься выражение цельность бытия . Неизвестно, -- откровенно признавались судьи, -- что Киреевский разумеет под цельностью бытия, но явно, что тут есть что-то неблагонамеренное . Когда славянофилы представили в Ц. рукописи для второго тома Сборника , то рукописи эти были найдены совершенно невозможными для печати. Сюда были отнесены статьи: Хомякова, Несколько слов по поводу статьи Киреевского, помещенной в I т. Сборника ; К. Аксакова, Богатыри вел. князя Владимира по русским песням ; кн. Черкасского, О подвижности народонаселения в древней России ; Ив. Аксакова, Об общественной жизни в губернских городах и т. д. Сборник был запрещен; Ив. Аксаков лишен права быть редактором какого бы то ни было издания; ему вместе с К. Аксаковым, кн. Черкасским, Хомяковым и Киреевским вменено было в обязанность на будущее время представлять свои рукописи не иначе, как в Главное управление Ц., где они рассматривались и откуда посылались в III отделение. По поводу этой меры Хомяков писал А. С. Норову: с некоторых сотрудников Моск. сбор. и в том числе с меня взята подписка в том, что мы не будем впредь представлять своих сочинений в местные цензуры, но будем относиться прямо в высший цензурный комитет. Последствия этой подписки весьма для нас ощутительны. Маленький лексикон санскритославянских слов и корней, мною составленный, подвергся почти годовому пересмотру, а коротенькая статейка Аксакова о русских глаголах прошла через полуторагодовое мытарство . Такое положение наших славянофилов оставалось неизменным до начала нового царствования. И не одних только славянофилов коснулось ужасное время 1848--55 г. Достаточно вспомнить арест и ссылку Тургенева за некролог Гоголя, а в сущности, за Записки охотника ; восклицание Грановского -- благо Белинскому, умершему вовремя ; то обстоятельство, что только смерть избавила Белинского от тяжкой участи за написанное им знаменитое письмо к Гоголю ; судьбу Достоевского, Шевченко, Костомарова и многих других; наконец, последовавшее в 1852 г. распоряжение по Ц. с совершенным запрещением говорить о Гоголе . Период времени с 1848 по 1855 гг. получил в истории русской литературы имя эпохи цензурного террора .