Моя школа

Пионерам — верной смене комсомола
За черными окнами зимняя ночь. В соседней комнате часы пробили четыре. Скоро утро. На стене мерцает крохотный огонек керосиновой лампы.
Мне не спится. Я лежу на полатях, упираясь ногами в потолок. Ноги тонут в потемках, и мне кажется, что потолка нет, а ноги длинные-длинные и тянутся куда-то далеко.
Рядом крепко спит братишка Ленька. Я заглядываю с полатей вниз. На полу черной бесформенной кучей лежат мои старшие братья и отец.
Я толкаю Леньку под бок. Сладко чмокая губами, он повертывается ко мне спиной. Я стукаю его в спину. Он — как мертвый. Тогда я начинаю тихонько нашептывать:
— Пш-ши-чи-пи-пш-чича-чачича-чичи-пши-шичи…
— Эй, шиликун, замолчи-ка! — слышится снизу сонный окрик отца. — Тебе говорят…
Я замолкаю. Но через минуту, подковырнув Леньку кулаком в бок, отчего он вздрагивает и мычит, я начинаю свою «музыку» уже громко. Снова окрик отца, но более внушительный и строгий:
— Елыман! Я встану!..
«Музыка» обрывается, а отец сонно ворчит:
— Кого не нужно, того подымет ни свет ни заря. Черти в кулачки не ударятся…
Почему он звал меня «Елыман» — я не знаю, но меня не обижало это прозвище: он никого не звал по имени. Старшего, Александра, называл «Большак», Павла — «Малышка», Леньку и меня звал «Елыман».