Провинциальное болото
Былъ лѣтній вечерь. На бульварѣ одного приморского города, въ сторонѣ отъ гранитнаго пьедестала, на которомъ, въ римской тогѣ и съ протянутой къ морю рукой, стоялъ бронзовый начальникъ и основатель града -- игралъ хоръ военной музыки и игралъ довольно плохо; но не для музыки собрались сюда гуляющіе: музыка служила только предлогомъ собираться публикѣ въ извѣстные дни на бульварѣ, чтобы потолкаться, поболтать, показать свои наряды, да поглядѣть на блестящіе экипажи, въ которыхъ гордо разъѣзжаетъ разряженная бѣдность и позолоченное ничтожество, банкиры и ихъ фаворитки, мѣстные львы и львицы и разные эксплоататоры человѣчества, съ аристократическою и неаристократическою наружностью (неизвѣстно, отчего ливрейные писатели прошлаго принимали кровнаго аристократа за масштабъ, за образецъ красоты). Эксплоатируемые-же индивидуумы, въ потертыхъ сюртукахъ и изношенныхъ сапогахъ, мрачно ходили въ боковыхъ аллеяхъ, придумывали средства, какъ бы съ своей стороны эксплоатировать обладателей этихъ блестящихъ экипажей. Взаимная эксплоатація эта -- законъ природы: такъ, небольшія звѣзды занимаютъ свой блескъ у большихъ планетъ, послѣднія у еще большихъ; величественныя моря и океаны не стыдятся занимать воду у небольшихъ рѣченокъ, а рѣченки у почти незамѣтныхъ источниковъ; больше-же и малые пруды у облаковъ и т. д. Впрочемъ, очень даже часто случается, что прудъ, потянувъ слишкомъ много воды изъ облаковъ, прорываетъ плотину и утекаетъ, исчезая неизвѣстно куда. Борьба всѣхъ противъ всѣхъ -- вотъ девизъ нашей жизни: или ты меня съѣшь, или я тебя съѣмъ. И такъ, не имѣя ничего болѣе добавить къ характеристикѣ этого приморскаго города, такъ какъ коммерческіе города лишены большей частію историческихъ воспоминаній, кромѣ, можетъ быть, умышленныхъ и неумышленныхъ банкротствъ извѣстнѣйшихъ фирмъ, которыя вамъ въ подробности передастъ какой нибудь старый бухгалтеръ или кассиръ -- я продолжаю свой разсказъ на тему: борьба изъ за хлѣба, любви и тщеславія .
Рѣзко отличался въ толпѣ отъ прочихъ гуляющихъ не только своимъ парадомъ, но и фигурой, старикъ Григорій Кириловичъ Фастыкъ. Опираясь на толстую сучковатую палку собственной фабрикаціи, онъ робко расхаживалъ въ толпѣ, описывая большіе вольты при встрѣчѣ съ нарядными дамами, чтобъ какъ нибудь не задѣть ихъ, сворачивая съ дороги всѣмъ франтамъ, словомъ, ему было не ловко, тѣсно въ этой ему непривычной сферѣ. Все видимое имъ казалось ему такъ дико, такъ ново: Григорій Кириловичъ не былъ ужь 30-ть лѣтъ въ этомъ городѣ, о которомъ онъ такъ много слышалъ отъ своего сосѣда, помѣщика Раценкова, успѣвшаго въ короткое время прожить въ этомъ городѣ всѣ деньги, взятыя имъ въ земскомъ банкѣ: у капиталовъ нѣтъ отечества. Григорій Кириловичъ, врачъ городской жизни, относился о ней съ злой ироніей; городскихъ-же жителей, да и всѣхъ, не занимающихся полевымъ хозяйствомъ, онъ называлъ людьми пустыми и праздными. Всю жизнь свою онъ прожилъ въ деревнѣ безвыѣздно, одинокимъ; а такъ какъ утонченныя умственныя наслажденія были недоступны его уму, то единственнымъ его развлеченіемъ, на которое онъ истрачивалъ два раза въ годъ по двугривенному, было -- заставлять передъ собою плясать медвѣдя. Фастыкъ приходилъ въ неописанный восторгъ, когда медвѣдь, кряхтя и пыхтя, тяжело подпрыгивалъ на одномъ мѣстѣ, или, прихрамывая, показывалъ, какъ крестьяне на барщину хаживали. Ревъ медвѣдя и цыгана, бряцанье цѣпи, лай дворняшекъ -- все это пріятно ласкало его не очень утонченный слухъ. Другихъ удовольствій онъ не зналъ. Правда, разъ его очень распотѣшила обезьяна, которую показывалъ шарманщикъ; но это ужь было слишкомъ давно, кажется, лѣтъ пятнадцать тому назадъ.