Бунтарь и царь

Документ страшный не по отношению к Бакунину только, им скомпрометированному. Едва ли не больше боялся и сам исповедник Николай I. Мы знаем, как хотелось царю пустить его в ход, опубликовать за границей, чтобы дискредитировать бунтаря-анархиста, и как, тем не менее, он на это не решился.
-- С нашей современной точки зрения подобный акт, -- говорит Стеклов, -- представляется совершенно недопустимым. Мы помним, как жестоко карало общественное мнение революционеров всякие попытки вступать в откровенные объяснения с жандармами, даже если эти объяснения не носили характера чистосердечного раскаяния .
Исповедь Ю. Стеклов признает актом безусловно предосудительным . Но, замечает он при этом, здесь следует принять во внимание условия исторической эпохи .
И это верно. По его словам, у революционеров из привилегированной среды в некоторые моменты сказывалась какая-то духовная связь, какая-то психологическая общность с их преследователями.
По отношению к Бакунину, с внешней стороны, пожалуй, это объяснение подходит. До нас дошли юношеские строки Бакунина во времена пребывания его в юнкерском училище, где он искренно говорит об обожаемом монархе ... Но все же до духовной связи в последующие годы здесь еще далеко.
Ваше императорское Величество, всемилостивейший государь моей родины , -- пишет Чернышевский, -- а под прошением подпись: человек, который, каковы бы ни были его политические мнения, благословляет ваше величество за то, что наперекор неистовым воплям невежд вы спасли вашу империю от напрасных тяжких страданий, не поколебавшись ратифицировать берлинский трактат . (Собр. сочинений, т. X, ч. I, стр. 303-304).
Разве не странно звучит это благословение в устах Чернышевского?
Тот же Чернышевский наивно и просто говорит о вере молокан в благонамеренную идиллию, которая осуществится силою святого царя, того самого, который царствует теперь (там же, стр. 308).
...великую песню споет
И героями песни той чудной
Будут: царь, что стезей многотрудной