Портрет балерины Николаевой

Ну вот, завтра мы приступаем к развеске!..
Сказал это плотный мужчина в серой визитке, бритый, с подкрученными усами и в цилиндре. Внешностью он походил на циркового атлета, на самом же деле, ничего общего не имел с цирком и весь свой век только и делал, что устраивал художественные выставки.
Ни к кому не обращаясь, он повторил:
-- Да, завтра мы приступим к развеске...
Зимний петербургский день тускло и несмело заглядывал сверху в квадратные матовые окна длинной, терявшейся в перспективе залы. Картины в рамах, всевозможных величин и форм, лежали на полу лицом вверх и стояли прислоненные вдоль стен. Переговаривались плотники, сооружавшие деревянные скелеты для мольбертов, которые затянутся драпировками, украсятся висящими картинами, и все примет такой парадный, щеголеватый вид. И публике, наверное, и в голову не придет, какой будничный хаос царил в этих стенах во время подготовительных работ.
К внушительному господину в серой визитке, -- звали его Арнольдом Робертовичем Бауэром, -- подошла невысокая старуха, вся в черном. Своим строгим и печальным обликом она говорила о какой-то неуловимой границе между скромным существованием в обрез, как говорится, и бедностью. Так одеваются вдовы полковников, ушедших в отставку генерал-майорами. И платье, и шубка -- немодные, но и не архаические. Недостаток средств угадывается, но ничего карикатурного, способного вызвать насмешливую улыбку. В то же время в чертах лица, в выражении, в манерах чувствовалось, что эта печальная старуха в черном -- знавала хорошие времена.
-- Вы мосье Бауэр? -- тихо обратилась она.
Бауэр приподнял цилиндр.
-- К вашим услугам?
-- Не можете ли вы принять на выставку один портрет?
-- К сожалению, поздно. Прием картин кончен сегодняшним утром.
-- Кончен, вы говорите, значит, я опоздала?