На страшной доске

Слесарь Марк, высокий, сухой и бородатый, с узловатыми, сильным и руками, вышел из своей избы и сделал несколько шагов по направлению к господскому дому. Ветер раздувал на его спине распоясанную синюю блузу, закрапанную черными пятнами машинного масла.
Людка, тонкая и проворная, как молодая змейка, бегала тут же возле и загоняла в хлев непоседливую утку, чтоб посадить ее снова на яйца, и сердито кричала:
-- Кшишь! Кшишь!
Пучок ярких полтавских лент, подвязанный к её русой косе и раздуваемый ветром, метался и мигал за её спиной, как разноцветное пламя. Задорно перезванивали бусы на её груди, совсем девической, еще чуть намечавшейся, -- малиновые, граненые, очень крупные и круглые, поменьше, -- пламенно-алые, похожие на ягоды рябины.
-- Людка, -- сказал Марк дочери, -- погляди за щами, кабы не ушли, а я к хозяину по делу иду!
Людка мотнула головой, звякнула бусами, сверкнула прозрачными, радостными и мягкими глазами, в которых уже начинала сказываться женщина, и опять неистово закричала:
-- Кшишь! Кшишь!
А утка раскрывала клюв и топырила свой толстый язык, хлопая крыльями.
Марк обошел чугунную изгородь сада и приблизился к балкону.
Более чем тщательно выбритый, причесанный и одетый Лязгушин, с коротко подстриженными усиками, с безукоризненным пробором в матовых черных волосах, всегда старавшийся походить на англичанина, сидел, развалясь в кресле, курил сигару и читал газету. Слесарь Марк на первой нижней ступени балкона кашлянул. Лязгушин отстранил газету и спросил:
-- Что скажешь?
-- Опять сипит, -- выговорил Марк досадливо и развел длинными, узловатыми руками.