Свящ. С. Опатович. О современных духовных потребностях мысли и жизни, особенно русской

Серия Русский путь
Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев): Pro et contra
Личность и творчество архимандрита Феодора (Бухарева) в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология
Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 1997
Было время, когда г. Бухарев за свои идеи подвергался нападениям, когда журналы наполнялись то возражавшими против него, то защищавшими его статьями. Но это время прошло. После сильных увлечений теперь наступила пора хладнокровного размышления. Теперь и нам можно высказать свое мнение о сочинениях г. Бухарева, мнение, чуждое предзанятых мыслей, свободное от духа партий и предлагаемое в духе миролюбия и Христовой истины.
Г<-н> Бухарев, бесспорно, один из замечательных деятелей на поприще духовной литературы. В каждом из его сочинений вы найдете много новых, оригинальных мыслей и вопросов. Даже истины уже известные принимают у него новый вид, потому что рассматриваются с новых, еще не исследованных сторон и поставляются в новые соотношения.
Но беда в том, каким образом г. Бухарев излагает свои мысли. Речь его большею частию тяжела и трудна для уразумения (с. 632), как сознается и сам автор. Он нанизывает одну мысль на другую, в один какой-нибудь период вносит целые десятки отвлеченных понятий. Иногда, впрочем, эта теплота <темнота?>, эта тягучесть вдруг перерываются и автор начинает говорить простою, понятною речью, и тогда речь его весьма хороша (см., напр<имер>, разговор с крестьянином; путевые разговоры, касающиеся духа народного). Скоро, однако ж, он опять бросает ее и пускается в область туманной философии, где и привычному к отвлеченным умозрениям тяжело, а непривычному нечего и пытаться следовать за г. Бухаревым. И в заоблачной выси отвлеченностей гибнет много прекрасных мыслей, которые, будучи высказаны в другой, понятной, форме, конечно, принесли бы богатый плод, а теперь остаются бесплодными. Зачем же автор вдается в эту темноту? В настоящее время светские писатели особенно заботятся о ясности и общепонятности изложения; сочинения с самым специальным содержанием они излагают языком популярным; оттого-то и распространяют свои идеи и приобретают множество читателей. Значит, совершенно несостоятельно объяснение автора, который такую темноту старается оправдать некоторою новостию воззрения . Что хотел он сказать этим? Излагая какие-либо истины, человек иногда видит их как бы обвитыми туманом, который рассеивается по мере приближения его к истине. Туманные образы и передаются в туманных, для читателей неудобопонятных фразах. Это ли хотел сказать автор? В таком случае мы, во имя Христовой истины, советовали бы ему прежде самому ближе ознакомиться с излагаемыми им мыслями, а потом уже передавать их читателям. Тогда его статьи приносили бы гораздо больше пользы. Но, может быть, самые идеи автора такого рода, что не допускают ясности изложения, скажете вы? Нет. При внимательном размышлении каждую мысль автора можно представить гораздо проще, яснее. Конечно, есть люди, способные глубокую, жизненную мысль, заботясь о ясном выражении ее, разоблачить так, что она сделается общею или местом топическим. Но всегда ли так бывает? Нет. Иначе у нас не было бы хороших, общепонятных писателей. А возьмите послания Св. Апостолов Иакова, Иоанна Богослова. Разве мало там глубоких, жизненных мыслей? А между тем вы не найдете у них ни одного непонятного выражения. Возьмите сочинения преподобного Макария Египетского: глубокие, жизненные мысли проповедует он, а между тем какая простота, какая ясность! Св. Иоанн Златоуст в начале своей проповеднической деятельности иногда выражался тоже неудобопонятно. Но простая, необразованная женщина сделала ему замечание, и с того времени, несмотря на возвышенность мыслей, его речь сделалась понятною всему народу. Напротив, сколько раз уже твердили г. Бухареву, что его выражение слишком неудобопонятно, а он не изменяется, пишет так же темно, как писал прежде. Впрочем, автор сознает свой недостаток и вот что пишет: Первая и главная моя забота при раскрытии того или другого предмета в сочинении -- выяснить, по возможности, самое существо дела, а как при этом приходилось нередко самому же и прокладывать себе дорогу в порядочной, иногда и слишком мало у нас тронутой лесной чаще, то мысли моей столько бывало работы для открытия себе пути вперед, что она уже и не останавливалась слишком много и долго на очищении этого пути от неровностей. Если мое дело, рассуждал я, дельно, то оно будет и стоить того, чтобы любовь к истине рано или поздно разобрала его и отдала ему справедливость. И действительно, для сочувственно-внимательных и рассуждающих -- мой труд не недоступен, как знаю из опытов и отзывов не только ученых, но и простых людей -- моих читателей или слушателей. Непривычным к умственной работе, но любящим искать истину мое дело может давать повод хоть к некоторому упражнению себя (а отсюда и к навыку) в серьезной мысленной внимательности и рассуждению, а маловнимательным и не хотящим знать духовного рассуждения об истине -- таким все равно оставаться ни с чем, в нагой ли простоте поставите евангельскую истину или прикроете ее некоторою неудободоступностию, вроде, например, евангельских притчей. Ведь от недостатка охоты рассуждать и отчетливо вникать в духовные предметы у нас и происходит та беда, что Христову истину мало знают не только простолюдины, но не довольно хотят знать и многие образованные . Автор, стало быть, сознается, что его сочинения страдают темнотою и недостаточно отделываются; но не значит ли это сознаваться и в поспешности, с которою пишутся и печатаются его сочинения? В литературном произведении не должно быть никаких неровностей, и читателю нет никакого дела до тех трудностей, которые пришлись на долю автора. Он видит только результат, плод его трудов и судит о достоинствах этого плода. Напрасно также автор думает, что темнота когда-нибудь может быть полезною, давая повод хоть к некоторому упражнению себя (а отсюда и к навыку) в серьезной мыслительной внимательности и рассуждении . Если автор свои сочинения считает необходимыми для преуспеяния в добре, то во имя любви Христовой он должен был позаботиться о возможно большем их распространении, о том, чтобы и простой малограмотный крестьянин, услышав случайно возвещаемые книгою г. Бухарева истины, сразу понял их, а не говорить с некоторым пренебрежением, что любовь к истине рано или поздно разберет его труд и оценит по достоинству . В этих словах не слышно любви: это голос гордости. И автор сам не раз принимал кару за свою темноту. Из его слов нередко выводили такие заключения, каких автору и не снилось. Итак, во имя любви к истине и людям, мы просим автора выражаться яснее, понятнее, побольше обращать внимания на литературную отделку своих статей.