Публика и Журналист

Я давно знаю, что безъ дѣла не должно посѣщать до полудня людей, обременённыхъ срочною работою, и развлекать ихъ пустымъ болтаньемъ. Но часто праздность Мининъ меня изъ дому, куда глаза глядятъ; самолюбіе увѣряетъ, что моя особа вездѣ и всякому доставитъ удовольствіе, и я, по дороги, захожу къ знакомымъ, которые не защищены отъ нечаянныхъ нападеніи грозными Швейцарами, полудюжиною крѣпкихъ дверей и всегдашнимъ откликомъ: нѣть дома! Хотя я часто примѣчаю но отрывистымъ отвѣтамъ хозяина, по его потупленнымъ взорамъ, поглядыванію на часы, перевертыванію бумагъ и пробѣ пера, что я лишній въ его кабинетѣ, но, находя удовольствіе только въ перемѣнѣ мѣста, я въ моихъ посѣщеніяхъ смотрю лишь на декораціи и группы, и не забочусь о словахъ Оперы и о содержаніи Балета. Наскучивъ въ чужомъ кабинетѣ перевертывать книги и терять изъ нихъ замѣтки, заглядывать въ рукописи и обновлять старыя вѣсти, я отправляюсь обѣдать въ гости, и раскалываю выдуманные мною или слышанные отъ моей собратіи анекдоты, на счетъ посѣщенныхъ мною того утра лицъ. За все это я пользуюсь славою человѣка ... какъ бишь это назвать!-- положимъ, человѣка порядочнаго: подъ этимъ именемъ разумѣютъ въ свѣтѣ людей, которые не уличены юридически ни въ какомъ проступкѣ, и которымъ не представлялся случай обнаружишь свое невѣжество.
Однажды я зашелъ поутру къ журналисту, наканунѣ выхода въ свѣтъ его листка. Но его пасмурному взгляду и привѣтствію, процѣженному сквозь зубы, я догадался, что мое посѣщеніе столь же пріятно ему, какъ визитъ заимодавца. Напрасно онъ вертѣлся въ своихъ большихъ креслахъ, потиралъ лобъ, перевертывалъ исписанный имъ листъ бумаги, и отстрѣливался отъ моихъ вопросовъ словами: да и нѣть. Я такъ хорошо усѣлся на софѣ, что рѣшился непремѣнно отдохнуть здѣсь съ полчаса, и нагрузишься новостями къ званому обѣду. Вдругъ вбѣгаетъ служитель и докладываетъ, что пріѣхала незнакомая дама.-- Едва журналистъ успѣлъ поправить галстухъ и сбросить свой колпакъ, дама вошла въ кабинетъ. Лице ея было свѣжее и прекрасное, станъ стройный; по странность ея одежды поразила меня. Она была въ длинномъ Нѣмецкомъ платьѣ, на головѣ имѣла модный французскій чепецъ, на ногахъ Англійскіе высокіе башмаки, поверхъ платья Русскую душегрѣйку, подбитую Сибирскимъ мѣхомъ. Посмотрѣвъ пристально въ двойной лорнетъ на журналиста, дама поздоровалась съ нимъ на Французскомъ языкѣ, и спросила, знаетъ ли онъ ее. Журналистъ вѣжливо отвѣчалъ, что не имѣетъ сей чести.-- Какъ! воскликнула дама: вы не узнаете своей владычицы, которую вы безпрестанно величаете почтенн ѣ йшею, просв ѣ щенною, благосклонною, которую вы утомляете нѣжными своими объясненіями въ объявленіяхъ, и на которую взводите небылицы, взявшись быть истолкователемъ ея мнѣнія?